Уважаемые гости! Если вы оставляете комментарии на форуме, подписывайте ник. Безымянные комментарии будут удаляться!

Кофейня  Поиск  Лунное братство  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти  



 

Страницы: 1
RSS

Но любовь из них больше

Название: Но любовь из них больше
Автор: Lutik
Фэндом: ТИБД (Тайны института благородных девиц)
Жанр: сиквел, мелодрама
Рейтинг: PG-13
Пейринг или персонажи: Олеко/Эжени
Время действия: 1904-1905 г.г.

Примечание: сам сериал я смотрела урывками. Отдельные серии сейчас иногда просматриваю. Но еще во времена знакомства с ТИБД меня, как и многих телезрителей, привела в легкое недоумение развязка истории отношений красавицы-институтки Евгении Меньшиковой и цыгана Олеко, который по крови оказался дворянином Алексеем Вишневецким, еще в детстве попавшим в цыганский табор стараниями своего злобного дядюшки. За гордой княжной и влюбившимся в нее цыганом было довольно интересно наблюдать. Большую половину сериала Олеко добивался внимания Эжени, завоевывал ее. Наконец, капризная красавица влюбилась, Олеко нашел свою сестру, с которой их разлучили в детстве, узнал, что и в нем течет дворянская кровь. И вдруг… В последней серии героев не только развели по разные стороны, потому что цыган в светском обществе жить не может, а княжне не место в таборе, но и Эжени указали на жениха, который ей подходит. Страшного, надутого судью, которого бросила ее подруга, влюбившись в другого. Такой финал был похож на пародию и вызвал вопрос: зачем было сценаристам почти через весь сериал вести тему любви цыгана и княжны (пусть даже они не были главными героями), чтобы к финалу просто взять и оборвать ее, отправив Олеко назад, в табор, а княжну Эжени хоть и намеком, но к судье, который ни у героев, ни у большинства зрителей не вызывал симпатий? В связи с этим у меня при пересмотре серий зародилась мысль о сиквеле, в котором бы я отвела душу и представила свой вариант развязки для заинтересовавших меня героев. Вот то, что получилось.

Примечание-2: Действие происходит в период русско-японской войны, но автор никоим образом не претендует на историческую достоверность. Есть вымышленные детали, эпизоды, действия, которые могут не соответствовать историческим реалиям.
Изменено: Lutik - 04.08.2016 21:00:20
Критика необходима, грубость бесполезна (Ян Сибелиус).
А теперь пребывают сии три: вера, надежда,
любовь; но любовь из них больше.
Первое Послание Ап. Павла к Коринфянам, 13 глава, 13 стих



Он знал, что это сны, что на самом деле такого просто не могло быть, но просыпаться все равно не хотелось. Пробуждение забрало бы не только картины цыганских плясок, веселья, игр. Оно непременно унесло бы ее, и, быть может, спустя время Олеко забыл бы, как нежно может звучать голос этой женщины, какое облегчение разгоряченному телу приносят осторожные движения чего-то прохладного по коже, пылающей адским жаром. Однажды он даже ощутил прикосновение к губам. Легкое, почти невесомое. Горячий шепот ворвался в его скитания по неведомым просторам, звал куда-то за собой, просил вернуться. Там, в своем сне, цыган по духу, он мог делать все, что угодно. И Олеко пошел на этот зов. На миг показалось, что он видит ее перед собой. Длинные каштановые волосы были спрятаны под белым платком, и так захотелось выпустить их на свободу. Пусть упадут и укроют ее плечи, руки, спину. Он помнил, как прекрасна была Эжени с распущенными волосами. Стройная, гибкая, гордо взиравшая подле себя, княжна Меншикова порой походила на цыганку. А ее миндалевидные глаза… Темно-карие, напоминавшие безлунные ночи, они, казалось, вновь заглядывали в самое сердце в поисках чего-то? Что? Разве осталось хоть что-нибудь занимательное для нее в сердце цыгана, в котором текла дворянская кровь?

Но образ княжны не оставлял в покое. Он вновь и вновь появлялся и умоляюще просил:
- Живи, Олеко! Ты должен жить. Борись за жизнь. Вернись к ней! Ты же вырос среди цыган, а они сильные. Они не сдаются. Живи, Олеко! Прошу тебя, живи. Ради той любви, что была у тебя когда-то, ради моей любви.

И настал тот миг, когда Олеко потянулся к этому свету, цеплялся за жизнь, сражаясь с мраком, грозившим похитить ее образ из его снов.

Седоватый доктор хмурился, наблюдая, как одна из его помощниц все свободное время проводила у постели раненого поручика, который из последних сил боролся с горячкой и в бреду часто повторял знакомое имя. За свою жизнь служитель панацеи видел многое и теперь не мог не понять, что этот темноволосый мужчина был очень дорог мадемуазель Меншиковой. Или все же мадам?
Он знал, что ей чуть больше тридцати, хотя на вид дал бы около двадцати пяти. Однажды вечером доктор Мандт стал случайным свидетелем беседы двух молоденьких сестер. Одна из них уверяла, что княжна была вдовой, но брак расторгли по каким-то причинам. Другая возражала, говоря, что в юности Евгения Меншикова имела постыдную связь с цыганом, но ее тетушка, женщина весьма благочестивая, наставила племянницу на верный путь. Доктор, услышав эту болтовню, сухо посоветовал вспомнить библейское изречение о языке, который может быть проклятием, а на следующее утро дал обеим сплетницам распоряжение помогать ему при ампутации. Он знал, что после этого слухи умолкнут.

Доподлинно было известно, что Эжени принадлежала к знатному роду Меншиковых. Быть может, когда-то она блистала на балах и кружила головы кавалерам. Теперь же после стольких дней, проведенных в уходе за ранеными в военном госпитале, гордая, красивая женщина перестала украдкой морщиться при виде крови, помогала в сложных операциях, редко улыбалась и мало говорила о своей прошлой жизни.

Она была загадкой до того, как появился этот тяжелораненый. Теперь же, наблюдая за помощницей, доктор Мандт увидел другую Эжени. Чтобы снять жар, она растирала тело больного раствором уксуса и воды, и движения ее рук были полны нежности. Вопреки всяческим уговорам и приказам сестра милосердия проводила у постели смуглого брюнета все свободные часы, нередко лишая себя сна и еды. Лицо ее осунулось и казалось изнуренным, но в глазах, обрамленных длинными черными ресницами, вспыхивал странный блеск, когда тонкие губы женщины горячо шептали имя «Олеко». От других раненых, знавших этого солдата, Мандт услышал, что зовут его Алексей Вишневецкий, что поручик нелюдим и в полку был дружен лишь с одним человеком, который погиб в последнем сражении. О корнях его знали мало. Одни утверждали, что он незаконнорожденный сын знатного дворянина и одной цыганки. Другие были уверены, что в нем течет благородная кровь, но вырос поручик в таборе. Все догадывались, что правду знает хорошенькая сестра, не отходившая от постели больного, но она никому ничего не рассказывала.

К счастью, наступил тот час, когда горячка отступила, и раненые в палате стали невольными свидетелями сердечного разговора.

- Значит, это был не сон. Вы здесь, княжна, у моей постели.

- Да, сударь.

- И Вы были здесь, пока я спал?

Желто-зеленые глаза его внимательно изучали лицо женщины. Казалось, раненый видит ее впервые.

- Да она ни на миг от тебя не отходила, вояка! – пробасил один из больных, опередив с ответом княжну.

Но Олеко, казалось, не слышал. Он пытливо смотрел на сидевшую подле него сестру милосердия.

- Да. Это так. – тихо подтвердила она. – Вы были в бреду. Довольно долго.

- Но помню ангела, который находился рядом. Красивого ангела. Очень красивого. Подобно родниковой воде в летний зной, одно его присутствие успокаивало и дарило радость моему сердцу.

Смутившись, Эжени отвела взгляд.
- Теперь Вы пришли в себя, и надобно позвать доктора.

С поспешностью поднявшись, она поправила одеяло и, в рассеянности сделав книксен, подобно институтке, намеревалась удалиться.

Схватив ее за руку, Олеко остановил княжну.
- Погоди, ангел мой! – прошептал он с нежностью. - Присядь подле меня. Давай поговорим.

Светские манеры запрещали подобное, но в госпитале Эжени начала забывать об условностях. Не отнимая руки, она послушно присела на край постели больного. Бледность на лице княжны была признаком усталости, а глаза выдавали ее тревожное состояние.

Олеко ободряюще улыбнулся.
- Не бойся, жизнь моя. После того выпускного бала в институте благородных девиц я и не думал, что мы встретимся вновь, но вот она какова, судьба. Не балы и салоны, а война и боль свели меня с тобой. Лизонька, сестра моя, в последнем письме упомянула, что ты стала ухаживать за ранеными в каком-то госпитале. Я, признаться, удивился. Не для твоих нежных ручек это занятие.

Он поднес к своим губам маленькую женскую ладонь и осторожно поцеловал ее, словно это была святыня. В палате воцарилась тишина. Те больные, что могли вставать, приподнялись с постелей и, сидя, с любопытством наблюдали за объяснением хорошенькой сестры и смугловатого мужчины с загадочным взглядом.

- Ты же оставил ту жизнь, что была прежде. – грустно улыбнувшись, возразила Эжени. – Ради меня не смог, а из-за войны с Японией…

Олеко помрачнел.

- С тех пор многое изменилось. – понизив голос, признался он. - Мой приемный отец, барон, умер. Я должен был занять его место, жениться на Лиле, но не смог.

- Что же помешало?

- Ты, Эжени. – твердо ответил он. - Ты.

- Но как же я могла? – не пряча грусть, поинтересовалась княжна.

Олеко вновь заговорил очень тихо, желая, чтобы его слышала лишь она одна:
- Помнишь, что я сказал тебе на выпускном балу, когда мы остались наедине в одной из ваших классных комнат?

Княжна кивнула.

- Я предложил тебе променять блеск золота и серебра на сияние звезд, которым любуются цыгане, проводя ночи под открытым небом. Но после нашего расставания что-то в душе моей угасло, и жемчужины небесные для меня померкли. В таборе было немало красавиц, но ни у одной из них не было твоих ясных глаз. Темных, словно осенние ночи, и сверкающих ярче звезд в летнюю пору. Ни одну из них не украшала улыбка, подобная рассвету в августе, когда на востоке появляется розоватая лента зари. Не было ни дня, чтобы я провел в таборе после нашего расставания и не подумал о тебе. Крепко сердце мое привязалось к красавице Эжени. Так крепко, что никому и ничему невозможно было разорвать эту связь. Истосковавшись, я уж, было, подумывал вернуться в то общество, в котором родился, но тут пришло известие о войне. Господин Муромский, супруг моей сестры, очень желал вернуться в строй и сражаться за Отчизну, но Лизонька, зная о его давней ране и предостережениях доктора, сумела отговорить мужа от такого решения. Она готовилась стать матерью долгожданного дитя и умоляла Родиона Михайловича не оставлять ее и ребенка, рискуя потерять жизнь или стать калекой. Вспомнив пример графа Воронцова, который чуть было не сделал вдовой находившуюся в положении супругу, Муромский сдался уговорам жены. Но ему было что терять. Мне же война виделась избавлением, и я стал просить Родиона прибегнуть к старым связям и помочь попасть в полк. Долго он отказывался, но, в конце концов, всеми правдами и неправдами выполнил просьбу шурина. Сам граф Воронцов за меня просил Великого князя. Видно, судьбе было угодно, чтобы я оказался здесь и увидел тебя.

- А что стало с табором? – спросила Эжени.

- Цыгане избрали другого вожака и отправились в странствие. Они не одобряли мой выбор, но все же поняли его.

- И ты ни разу не заскучал по вольной жизни цыгана? – с улыбкой поинтересовалась княжна.

На лице Олеко появилась задумчивость.
- Война многое меняет. – с серьезностью ответил он. – Я уже не тот Олеко, каким был прежде. Теперь мой долг – сражаться за Отчизну. И если Богу угодно, чтобы я выжил…

- Что тогда?

Прежде, чем дать ответ, мужчина пристально взглянул на женщину, которую так часто видел в своих снах. Эжени показалось, что он пытался прочесть на ее лице все, что таилось внутри.
- Тогда я бы хотел остаток своих дней провести в небольшом поместье, вдали от столичного шума. Лиза и Муромцев поселились в Петербургском особняке, поскольку сестра привязана к обществу, но я бы предпочел покой сельской жизни с возлюбленной, которая стала бы мне женой, родила сыновей и дочку с блестящими глазками.

- У тебя хорошие мечты, Олеко. – вздохнув, признала княжна. – Я бы тоже хотела такую жизнь.

- Ты? – удивился он. – А как же балы, приемы, светский блеск?

Женщина покачала головой.
- Ты прав, Олеко. Война многое меняет. Довольно с меня балов. После того, что я здесь видела, светские развлечения кажутся пустыми и глупыми. Теперь я тоже хочу покоя, семью, дом с усадьбой, где бы нас навещали близкие люди и друзья. От моей тетушки в приданое мне досталось такое поместье под Тверью. Быть может, в нем зазвенят детские голоса, если окончится эта проклятая война.

Олеко сжал ее ладонь и хриплым голосом проговорил:
- Ты сказала «нас»? Хочешь провести со мной свою жизнь и вырастить детей?

- Да. – уверенно ответила Эжени. – Я люблю тебя, Олеко. Всегда любила. Только раньше не понимала этого.

- А теперь поняла?

- Теперь да.

- Тогда стань моей женой, любимая, здесь, в госпитале! – горячо воскликнул он. - Я слышал, к тяжелораненым порой приходит священник 1-ой Маньчжурской армии. Он мог бы нас обвенчать.

- Да. Отец Георгий бывает здесь. – растерянно проговорила Эжени. – Но почему ты хочешь обвенчаться именно сейчас?

- Потому что меня могут убить на этой войне, а я так хочу, чтобы мы, наконец-то, были вместе. Пусть хоть на малый срок. Если же Богу будет угодно сохранить мне жизнь, уедем туда, где ты хочешь растить наших детей. В тихое поместье под Тверью. Я люблю тебя, Эжени, стань моей до конца дней, которые мне отмерены.

Княжна знала, что сейчас, как и много лет назад, выбирать приходится ей. Но теперь мадемуазель Евгения Меншикова была готова ответить согласием.

Сразу же после выздоровления раненого жениха они обвенчались в скромной часовенке, находившейся по близости с госпиталем. Церемония была скромной. Вместо роскошного наряда с белоснежным кружевом невеста надела платье светло-розового оттенка и покрыла голову прозрачной вуалью. Первая супружеская ночь прошла не в богато убранной спальни, освещенной множеством огней, а в крохотной каморке госпиталя, отведенной для новобрачных по приказу доктора Мандта. Но именно там Эжени и Олеко стали настоящими мужем и женой и были счастливы, как никогда ранее.

На утро же он отправился в полк, а она осталась в госпитале. Днями и ночами Эжени молилась об окончании войны и возвращении супруга. Небеса вняли ее просьбам в начале сентября 1905 года. Уставший от боев и тяжело переживая поражение армии, Олеко вернулся к жене.
Они вместе отправились в небольшое имение под Тверью, но волнения, поднимавшиеся к тому времени в России, грозили помешать их мирной жизни в поместье. Они тревожили Эжени, заставляли хмуриться Олеко. Радость в дом пришла лишь с рождением первенца, которого назвали Александром. Вслед за ним через год на свет появилась темноволосая Лизонька. Впервые посмотрев в глаза своей дочери, Алексей Вишневецкий понял, что его давняя мечта сбылась. Олеко был уверен, что девочка, похожая на мать, вырастет такой же красавицей, и искренне желал, чтобы никто и ничто не могло разлучить ее с семьей, заставив навсегда позабыть родные корни.


Конец.
Критика необходима, грубость бесполезна (Ян Сибелиус).
Страницы: 1
Читают тему
Ссылки на произведения наших авторов
Сайт создан и поддерживается на благотвортельных началах Echo-Group