Уважаемые гости! Если вы оставляете комментарии на форуме, подписывайте ник. Безымянные комментарии будут удаляться!

Кофейня  Поиск  Лунное братство  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти  



 

Страницы: 1 2 След.
RSS

Край кольца: Тонкая грань /MSF-2017/, Шальная пуля. Завершено

Название: Край кольца: Тонкая грань
Авторы: Маринка/Дея
Рейтинг: PG-13
Пейринг: Владимир, Анна
Жанр: Драма, мелодрама
Рейтинг: PG-13
Время действия: "сороковые-роковые, свинцовые, пороховые..."
Примечание: Дуэльный фик. (написанный для Лунного) Почти кроссовер.
Навеяно одним легендарным телефильмом. С чувством глубокого уважения.
Приближающейся 69-ой годовщине Победы советского народа в Великой Отечественной войне посвящается.
Примечание 2: (от Деи): Моему городу.
Примечание 3: Хоть дуэльный выстрел предназначался и не мне, я не могла удержаться и спустя год, в меня все таки угодила эта "Шальная пуля".



(тема Ленинграда)
(Karl Jenkins- Palladio)
4 сентября 1941 года Ленинград.
Ей казалось, что город продолжает жить своей обычной, привычной, прежней, повседневной жизнью. По-довоенному звенели, гудели и скрипели автомобили и трамваи. Киоски также торговали сладкой водой с разноцветными сиропами и мороженным. Девчонки во дворе рисовали мелом на плитах квадратики и прыгали. Словно и не было этого последнего месяца, когда она, Анна Петровна Платонова, учительница русского языка и литературы, вместе с тысячами других женщин рыла окопы возле самого города, рядом с заводом пишущих машинок «Ленинград». Будто это было не с ней, и не она, а другая всё это время спала, не раздеваясь, работала под бомбёжками, под обстрелом, видела горящие окрестные деревни и дачи, видела боль и смерть.
«И всё же им никогда не взять Ленинграда! Не стереть его с лица Земли! Не овладеть Москвой! Ни сегодня, ни завтра, ни через сто лет, ни через три-четыре столетия! Что бы там ни говорила эта Катька Нарышкина, из тех самых, и ей подобные! Фашистам не победить, не сломить нас, не превратить в бессловесных рабов! Не дождутся! Никогда!» - упрямо думала эта хрупкая молодая девушка в тёмном шерстяном платье и с волосами цвета светлого мёда, закрученными в тугой узел. Вернувшись в город, она успела только заскочить домой, переодеться, и соседка, тётя Варя, сообщила ей, что её школа всё же эвакуировалась. Первого сентября школы в Ленинграде не открылись, но Анна решила съездить, посмотреть. Быть может, кто-нибудь остался? А теперь, говорят, не уедешь. Люди вторую неделю на вокзалах ночуют, ждут отправления поездов, устали уже. Бесполезно. Дороги перерезаны немцами. Надо будет искать другую работу, чтобы получать карточку. Их ввели ещё в июле.
Размышляя так, девушка торопилась к остановке, заметив приближающийся трамвай. Толпа ожидающих людей на остановке. Трамвай остановился. «Нет, не успеваю, далеко,» - подумала Аня, как вдруг раздался жуткий, леденящий душу вой летящего снаряда. Разрыв, второй, третий. Трамвай разнесён в щепки, людей на остановке разметало. Десятки убитых, в основном женщины, дети и старики. Раненые и искалеченные стонут, плачут, кричат. Хаос, кровь, небыль… Это был один из первых обстрелов, налётов, собственно, на сам город.
Мальчик светловолосый, лет семи-восьми, чудом уцелевший на остановке (мать сумела прикрыть его собой от осколков и ударной волны), горько рыдает, закрыв личико руками, склонившись над погибшей мамой, и безотчётно повторяет:
- Мамочка, мамочка, что же они наделали??!*
Анна бросилась к мальчугану, не помня себя, опустилась на колени рядом, обняла его.
- Мамочка, - всё твердил он, всхлипывая отчаянно.
А мать уже не ответит. Молодая, красивая женщина. Дети, старики.
По лицу Ани тоже бежали слёзы. Слёзы жалости и какой-то упрямой ярости.
«Сволочи, заразы, убийцы, выродки! Нелюди, подонки! Ненавижу!! Мрази! Что мне теперь сказать этому мальчишке? Как утешить? Не плачь, малыш, всё пройдёт? Не пройдёт! Это же не разбитая коленка! Мне совестно за вас, за то, что у ребёнка такая беда! А вы, отребье, «высшая раса», сжигаете, убиваете, мучаете!»
- Ты не один, малыш! – нашлись слова. – Я с тобой, я тебя не брошу! Тебя как зовут? – пыталась она если не отвлечь, то хотя бы разговорить мальчика.
- Саша... Александр Михайлович Репненко, - ответил тот, размазывая пыльной ладошкой слёзы по щекам.
Анна даже не улыбнулась, и продолжила, достав из кармана чистый платок, утирая детское личико:
- А где ты живёшь? И с кем?
- Там, - махнул рукой Сашка и назвал адрес. – 2-я линия Васильевского, дом 13. Я с мамой живу, - используя глагол в настоящем времени, ответил он. - И с соседями. Папка на фронте, он лётчик, – не смотря на горе, в голосе прозвучала явная гордость. - Дядя Андрей тоже воюет, и тётя Соня сбежала на войну. А баба Маша – военврач, она ездит. На поезде. Она начальник санитарного эшелона. И мама как-то говорила соседке тёте Тане, я слышал, что если бы не я, она тоже ушла бы бить фашистов! Мама… - губёнки опять задрожали, мальчик снова собирался заплакать.
- Они все у тебя настоящие герои! – Анна крепче обняла его. – И ты герой!
- Тётя, а меня теперь сдадут в детдом? – светло-карие глаза паренька вдруг сверкнули решительностью и упрямством. – Я не хочу в детдом! Кольку с нашего двора забрали в детдом! Я знаю, я не пойду, убегу!
Аня пригладила его непослушные русые, выгоревшие за лето на солнце, вихры, и мгновенно приняла самое важное решение в своей жизни.
- Тише, тише. Зачем тебе в детдом? У тебя же такая большая семья!
- У меня ещё тётя Наташа есть, только она в Киеве.
- Вот видишь! Мы с тобой не потеряемся! – убеждённо сказала девушка. – Ты пойдёшь сейчас со мной? Меня зовут Анна, тётя Аня. Мы с тобой будем вместе ждать, когда фашистов прогонят, и твои папа, дядя, бабушка, и тётя вернутся домой! Хорошо? Пошли?
Анна уже не обращала внимания, и не видела, не слышала никого и ничего вокруг: ни пострадавших, ни собравшихся любопытствующих, сочувствующих, ни милиционеров, ни карет «Скорой помощи», которые уже прибыли. И Сашка доверчиво вложил свою ладошку в её руку, а другой утирая слёзы, поминутно оглядываясь на тело убитой матери, последовал за новой знакомой.

На другой день они съездили на 2-ю линию Васильевского, 13, забрать некоторые Санины вещи и документы. Чтобы было меньше расспросов, Аня, сообщив о несчастье, представилась соседям дальней родственницей Сашкиной мамы, Лизы. Он держался молодцом, как настоящий мужчина. Анна уже знала, что ещё в июле мальчик был эвакуирован в область, но когда немцы подошли совсем близко, и начались бомбёжки, его, как и многих других детей, вернули в город. Сашенька постоянно говорил и о маме, рассказывая всё, что помнит.
Он отыскал и показал Анне фотографию отца. Молодой офицер в форме. Открытый, честный взгляд. Сын очень на него похож.
- Возьмём карточку с собой? – предложила девушка. - Мы ему письмо напишем. И здесь твоим соседям адрес оставим. Он нас сразу найдёт! - пообещала она.
«Но как ему написать туда, где бои и смерть, что его любимой, весёлой, славной Лизы больше нет???»

Непросто оказалось и оформить опеку над Сашей. В кабинете учреждения коренастый, уже седеющий майор с будёновскими усами и добродушным баском, сидящий за массивным столом под портретом И.В. Сталина, предложил гражданке Платоновой расположиться напротив, и выслушал её просьбу и объяснения. Она утверждала, что погибшая мать мальчика приходится ей сестрой. Двоюродной. Майор недоверчиво и пристально воззрился на барышню, а затем неожиданно предложил Сашке:
- А ну, малец, нарисуй-ка мне что-нибудь на память, а? Умеешь? Танк или самолёт какой. В бою! Садись-ка вот сюда, а я пока с твоей тётей Аней потолкую.
Он усадил мальчика за второй свободный стол, у окна, в другом конце кабинета. Подложил толстенные папки на стул, чтобы было повыше, дал бумагу и карандаш. И Саня увлечённо принялся за дело.
- Осознаёшь ли ты, девочка, на что идёшь? – приглушив свой бас до шепота, продолжал майор, вернувшись на место. – Нормы опять снижают.
- Я устроилась в швейную мастерскую. – Анна была спокойна и уверена в себе. – Без работы не останусь.
- Дело не в этом. Как ты считаешь, сможет женщина проглотить свой кусок, когда на неё смотрят вот такие глазёнки? – мужчина кивнул в сторону Сашки. – Смотрят с надеждой и ожиданием. Помяни моё слово, первыми... уйдут такие вот молодые матери. Пусть это не правильно, пусть это их погубит, и детей их не спасёт, но это можно понять! Потому что они – матери, и нет ничего страшнее, чем видеть, как медленно и незаметно, день за днём, умирают твои дети, а тебе уже нечего им дать, ни крошки! Легче сперва умереть самой! Тебе это зачем? Для чего? Подумай ещё раз хорошенько! – убеждал майор.
- Глупо это или мудро, дадут мне на него карточки, или не дадут, - так же тихо, но твёрдо произнесла девушка. – Я не могу его бросить одного. Я продам и обменяю всё, что можно, но он останется со мной! Пока не вернётся его отец, или кто-нибудь из близких.
Пожилой военный лишь тяжело вздохнул в ответ.

А фашисты с истинно немецкой пунктуальностью продолжали бомбить и обстреливать стойкий город. Ежедневно и методично. Это начиналось ровно в 19-00, и чаще продолжалось до полуночи, а иногда и до двух часов ночи. И ослабевшие, измученные люди, которым на завтра с утра снова идти на работу, к станкам (хотя, многие уже и не ходили домой, ночевали там же, на службе, чтобы не тратить лишний раз силы), вынуждены были коротать эти вечерние часы в подвалах, переоборудованных под бомбоубежища. Метроном тревожно отсчитывал время. И мальчишки, дежурившие на крышах, чтобы гасить сброшенные на дома зажигательные бомбы, рассказывали, что кольцо, душащее Ленинград, по ночам становится зримым, видимым, огненным, в отсветах пламенеющих пожарищ.

В конце осени обстрелы и налёты стали реже. Относительно. Очевидно, враг, отказавшись от первоначальных планов сломить упорное сопротивление штурмом, рассчитывал теперь взять эту крепость измором. И всё равно, город жил, боролся и работал. Вопреки всему.
3 ноября более сотни школ попытались с запозданием начать учебный год, но заниматься в нетопленных, промёрзших помещениях, когда чернила замерзали в чернильницах, а вода из прорванных труб отопления превращалась в каток на полу, истощённым блокадой детям было тяжело и трудно. Это отнимало их последние силы, и уроки пришлось прекратить. Анна вернулась в мастерскую, к пошиву тёплого обмундирования для краснофлотцев.
Зима в этот страшный год наступила рано и люто. Единственным средством согреть свои квартиры вновь, как и в суровом 1918-м году, стали печки-«буржуйки», в которых сжигали всё, что могло гореть: собственную мебель, книги, паркет. Но не деревья ленинградских садов. Они, как и семенной фонд Ленинградского института растениеводства, остались не тронутыми, и были сохранены.
Порою, людям так и казалось, что они вернулись в те постреволюционные времена разрухи и войны. Когда ничего не было, и Юденич тоже подступал к Петрограду. Сейчас же дело осложнялось ещё тем, что окна многих даже целых домов были выбиты взрывными волнами и осколками, а застеклить или забить их было нечем. И в квартирах становилось не теплее, чем на морозе, на улице. Царство снега и льда. Ледяной ад. Поход за водой тоже превращался в настоящее испытание. Повезёт ещё, если артобстрелом где-то поблизости повредит водопроводную трубу, и тогда вода бьёт из-под земли незамерзающим ключом или фонтанчиком. И можно набрать ведро или бидон. А иначе придётся с ковшиком идти к Неве, к проруби, по наледи, по превратившимся в сплошной скользкий скат ступеням набережной. Ежеминутная борьба даже не с врагом, а за существование, за право оставаться Человеком, цепляние за жизнь.
В стылой, темной комнате Саша лежал на кровати, закутанный с ног до головы в сто своих одёжек. Стёкла в окнах были выбиты ещё позавчерашней бомбёжкой, во всех домах: отсюда и до самой улицы Пестеля. Остывающая «буржуйка» обогревала лишь небольшой «пяточок» вокруг себя. Электричество тоже работало с перебоями.
«Надо всё же достать завтра фанеру. И дрова. И хлеб, и воду.» Жизнь, в сущности, свелась к подобным простым, примитивным вещам, которые сделались теперь такими труднодоступными.
Анна, прямо в серой вязанной шали и пальто, устроилась рядом с мальчиком. Так теплее. В соседней комнате спала тётя Варя, которая с начала блокады сперва резко похудела, как и все, но сейчас снова стала пухнуть, и ходила с трудом.
- Тётя Аня, - вдруг отчётливо произнёс Сашка, - ты хорошая, добрая. Я хочу, чтобы ты была моей мамой. Когда мой папа нас найдёт, я ему скажу. Он у меня тоже хороший, самый лучший и смелый!
- Спи, Санечка, спи, мальчик мой золотой, - только и сумела ответить на это Анна, пряча слёзы, стремясь сильнее укутать ребёнка в ватное одеяло. Они уже написали письмо Михаилу, но ответа пока не получили. Весточки идут месяцами, и не только в осаждённый Ленинград.– Ты можешь звать меня мамой Аней, если хочешь. Но и свою маму Лизу ты не забывай, она у тебя тоже была самая лучшая, и очень тебя любила! Спи, спи, Александр Михайлович, мужественный мой защитник!

(тема Владимира)
(Alfred SCHNITTKE - Полет)
Ноябрь 1941 года Берлин. Главное управление имперской безопасности (RSHA).
«Совершенно секретно. Личное дело фон Корфа Вольфганга Иоганна, штурмбаннфюрера СС. (VI отдел РСХА, политическая разведка).
Характеристика на члена НСДАП с 1938 года фон Корфа Вольфганга Иоганна, штурмбаннфюрера СС.
Истинный ариец, характер, приближающийся к нордическому, отважный, жёсткий, хотя и несколько импульсивен.
С товарищами по работе поддерживает ровные, хорошие отношения. Безукоризненно выполняет свой служебный долг.
Отличный спортсмен, чемпион Берлина по лёгкой атлетике (прыжки в длину). Отмечен также различными призами на соревнованиях стрелков.
Беспощаден к врагам Рейха.
Холост. В связях, порочащих его, замечен не был.
Отмечен наградами фюрера и благодарностями начальника РСХА, и рейхсфюрера СС.»

Формальный начальник VI отдела, оберштурмбаннфюрер СС Вальтер Шелленберг**, в ладно сшитом модном штатском костюме и при галстуке, захлопнул папку, и поднял глаза на стоящего перед ним молодого брюнета в чёрном мундире и ремнях. Так называемая «чёрная смерть», это о мундире.
«Был бы он белокурой бестией – цены б ему не было! Но всё равно, хорош! Бедные русские фройляйн, и не только русские! Они же вешаться будут. Сами. Причём даже не на него, а в прямом смысле. От отчаянья. У них же своя пропаганда, большевистская.»
«Шелленберг, пожалуй, единственный сотрудник Управления, кого редко можно увидеть в военной форме. Странно. Для конспирации, вероятно. А смысл? Его же каждая собака в Берлине знает,» - выдержав этот прямой взор, подумал Корф. (А это был именно он.)
- Корф, сколько Вам? Двадцать девять? А почему Вы до сих пор не женитесь? – неожиданный вопрос мог показаться праздным и не относящимся к делу, но только на первый взгляд. Шелленберг никогда и ничего не спрашивал просто так.
- О чём Вы? – его собеседник деланно - изумлённо изогнул красивую бровь. – Сейчас война. Какая личная жизнь? К тому же, я не хочу отвлекать рейхсфюрера по таким пустякам, ведь он должен будет одобрить мой выбор, - кривая усмешка скользнула по губам Корфа, - а у нас с ним очень разные вкусы. Мне нравятся хрупкие изящные блондинки, а Гиммлер явно предпочитает рыжих. А если честно, я сам ещё не определился с кандидатурой.
Шелленберг тоже мимолётно и понимающе улыбнулся.
- А теперь, ближе к делу, Корф. По распоряжению начальства я ознакомился с Вашим рапортом. Вы просите направить Вас на восточный фронт? Присаживайтесь, кстати, – предложил хозяин кабинета.
- Благодарю, - Вольф, как его часто называли для краткости (что, между прочим, означает «волк»), уселся на стул и пояснил своё намерение. – Я просто действительно хочу что-то сделать для своей страны, для великой Германии, и помочь нашей доблестной армии. Я чувствую, что должен быть там, где принесу больше пользы.
- А мы здесь, по-Вашему, все сплошь бесполезные тыловые крысы? – усмехнулся Шелленберг, впрочем, вполне добродушно.
- Этого я не говорил и не утверждал, оберштурмбаннфюрер!
- Похоже, это самое длинное звание из всех возможных, - продолжал улыбаться Вальтер.
- Да, «штандартенфюрер» звучит как-то приятнее, - не остался в долгу Корф. – Или «бригадефюрер».
- Всему своё время, дружище! Итак, начальство в должной мере оценило Ваше рвение и патриотизм, и решило удовлетворить Вашу просьбу, и командировать Вас туда, где труднее всего.
Последовала почти торжественная эффектная пауза.
- Под Москву? – поинтересовался Корф, и его серо-стальные глаза на какое-то короткое мгновение победно сверкнули.
- Там сейчас тяжело, - сразу становясь серьёзным, согласился Шелленберг. - Но всё почему? Потому что мы никак не можем обеспечить левый фланг армии ""Центр"", ведущей наступление на Москву, и высвободить больше сил армии ""Север"", застрявшей где-то в замёрзших болотах у Финского залива. В осаждённом Санкт-Петербурге, по нашим данным, не осталось уже ни кошек, ни собак, ни даже ворон. Понимаете? Но русские всё ещё надеются сохранить и удержать город! И хотя фюрер отдал приказ в любом случае не принимать капитуляции бывшей столицы Российской Империи, и стереть её с лица Земли, это всё равно изматывает и нашу армию! А как, по слухам, запертые в блокаде люди горды и рады, что Москва устояла! Как говорят эти русские: «Судьба Москвы под Петербургом решается!» Согласны?
- Под Ленинградом, хотите Вы сказать? – усмехнулся Вольф Иоганн.
- Дикое название, совершенно, а Вы – буквоед, Корф!
- Фон Корф, - подтверждая свой педантизм, поправил и улыбнулся тот. – Говорят, это по-прежнему очень красивый город?
- Именно. Был. Но с начала сентября там прилично поработали наша артиллерия и штурмовые «асы Геринга».
- Прилично, но не достаточно?
- Поезжайте, поезжайте, Корф, и сами всё увидите собственными глазами. Сейчас эти русские пытаются проложить дорогу прямо по льду Ладожского озера.
- В таком случае, оберштурмбаннфюрер, боюсь, что это может сделать всю осаду совершенно бессмысленной, как и в целом наше торчание там, в этих болотах, - не моргнув глазом, резюмировал и выдал Вольф.
- Зрите в корень, дружище! И поэтому Вы отправляетесь к фон Леебу, фон Корф!
- Есть! Надеюсь, встретимся уже в Москве! Хотя, не для прослушки, оберштурмбаннфюрер, а просто констатация факта: даже если мы возьмём Москву, это, пожалуй, ещё вовсе не будет означать полной и окончательной победы. Вспомните Наполеона Бонапарта.
- Железная логика, Корф! За что я Вас и ценю. Да, у русских слишком огромные территории. Их трудно удержать и контролировать. Но победа под Москвой много нам даст в психологическом плане: нас она воодушевит, а русских - напротив – деморализует. Думаете, они опять сожгут Москву?
- Вполне вероятно, - допустил Корф. – Взорвут. Она же сплошь каменная теперь. «А Ставку перенесут куда-нибудь на Урал, или на Дальний Восток.» - Но это озвучено не было. - А Вы бывали в Москве?
- Бывал, - кивнул Шелленберг. – Весной, как раз перед самой войной с Советами. А Вы?
Но ответить Корф ничего не успел, потому что в кабинет заглянул Генрих Мюллер, которого на днях поздравляли с присвоением звания «группенфюрер», из IV отдела.
- Хайль! – партийным жестом поприветствовал его Корф.
Мюллер поднял на него совершенно измученные, осовевшие глаза, в которых явственно читалось: «Да ладно Вам! У меня и так в ушах звенит!»
- Так, черти, - попытался выдавить из себя улыбку группенфюрер. – Пожалейте старика, я сегодня не игрок в аппаратные игры. У меня затылок просто трещит и раскалывается.
- Лучшее средство от головы… - начал Корф.
- Топор? – услужливо с милейшей улыбкой подсказал ему Шелленберг.
- Нет, русская водка! – не дрогнув, закончил фразу Вольф.
- Это Вас в разведшколе такому научили? – полюбопытствовал Мюллер, занимая свободный стул.
- Полагаю, что Вы имеете в виду нашу разведшколу? А не какую-то другую? – захлопал длинными ресницами Корф.
- Не зарывайтесь, Вольф! – отечески посоветовал ему Мюллер, как младшему по возрасту и по званию. – Так, Вы тоже мните себя фигурой, равной Черчиллю? Только о нём доподлинно известно, что он предпочитает русский коньяк. А Вы, Вальтер, - повернулся шеф гестапо к Шелленбергу. – По-прежнему курите «Кэмел»? СмотрИте, вот объявим войну США, и Вы сразу станете изменником родины.
- Вот так, просто куришь, куришь любимые сигареты, а потом получаешься предателем, - посетовал Шелленберг.
- Похоже, оберштурмбаннфюрер, мы все «под колпаком» у группенфюрера! – заметил Корф.
- Работа такая, - оправдывался Мюллер. – Никому верить нельзя! Мне можно.
- А почему бы Вам просто не пойти… к Рольфу, группенфюрер? Он сердечник, и у него дядя – аптекарь, это всем известно. Да Рольф и сам ходячая аптечка! Он поможет! Вы, что, и ему не доверяете? – изумился Корф.
- Никому. А снотворное Рольфа на меня уже не действует, и не помогает. Так, я чего пришёл-то? Мы запеленговали передатчик, похоже, русский.
- Ууу, - нарочито огорчённо протянул Вольф Иоганн. – Опоздали. Мне это было бы очень интересно. Ещё вчера. Но больше «Русскими пианистами» я не занимаюсь. Это теперь к тому же Рольфу, или к кому-нибудь ещё. У меня другое, новое задание. Счастливо оставаться! Зиг хайль! Да здравствует Победа, наша Победа!
Корф вышел из разговора, а затем и из кабинета.

(тема Анны)
(Darin Sysoev - Свет)
3 декабря 1941 года Ленинград.
Анна, всё в том же сером пушистом платке, медленно, чуть пошатываясь, брела по Фонтанке. Когда-то невообразимо давно, в прошлой жизни, она бегала, легко порхала по этим улицам с улыбкой, и встречные прохожие улыбались ей в ответ, вокруг весело звенели трамваи. А теперь они стояли прямо на путях, замёрзшие, занесённые снегом. Тока не было. И редкие пешеходы были больше похожи на тени людей. Было ещё темно. Зимой рассветает поздно и лишь на несколько коротких часов. То тут, то там, в наметённых высоких сугробах, у ажурных чугунных оград, сидели и лежали люди. Окоченевшие, припорошенные снегом, без движения. Они все были мертвы. А те, кто ещё двигался, шли, плелись навстречу девушке либо с вёдрами, либо с салазками, везущими свой печальный и страшный груз. Анна направлялась за хлебом. В ближайшей булочной хлеба ей уже не досталось, его ещё надо было поискать. Немыслимо хотелось вот так же сесть у афишной тумбы, сообщающей о концерте назло врагам, закрыть глаза… Но Анна продолжала идти. От тумбы – к тому ясеню, от ясеня – до этой липы… Или это тополь? Перед глазами плясали и крутились какие-то жёлтые и алые, багровые круги, колёса, шестерёнки, но Аня шла, потому что дома её ждали. Ждали Сашка и тётя Варя. Ждали с хлебом. Они без неё пропадут, она нужна им. «Я, дойду, я не упаду. Я же ела. Вчера.» Помня слова того дядечки военного с будёновскими усами, Анна старалась сразу, ещё в магазине, съедать половину своего пайка, чтобы были силы. Остальное она всё-таки отдавала Сане. «Мне положено больше, чем надо, целых 250 рабочих грамм, а я же маленькая, мне хватит и половины, 125 грамм, - убеждала она себя. – А ему ещё расти и расти.» И всё-таки девушка слабела с каждым днём, рука уже с трудом крутила ручку швейной машинки (а ведь совсем недавно она копала землю, рыла окопы), и это при том, что работала Анна уже на дому, потому что помещение мастерской было никак невозможно прогреть.
Шаг, ещё один... В человеке всегда больше сил, чем кажется на первый взгляд. Вдруг кто-то схватил её за руку, и буквально повис, едва не опрокинув девушку в снег. Какой-то плюгавенький мужичонка задушливо просил:
- Деточка, помоги! За хлебом идёшь? Проводи… не дойду сам, свалюсь… - он цеплялся, хватался за её пальто.
- Вот же булочная, дяденька, видна уже! – Анна старалась быть терпеливой и вежливой. – Вы дайте мне свои карточки, а сами здесь подождите, посидите, я принесу, не сомневайтесь! – простодушно предложила она.
- Ишь ты, ушлая какая! – неожиданно зло выпалил тот болезный, и, вскочив, вдруг побежал прочь, хотя только что, казалось, совсем умирал. Девушка недоумённо смотрела ему вслед, потом опустила руку в карман своего пальто, и всё поняла. Карточки…
- Товарищ, товарищ! – закричала она. – Стой! Гад ты, а не товарищ, гнида, фашист проклятый!
Анна заплакала, села прямо в высокий сугроб.
Карточки. Украли. Все. И Санину, и тёти Вари, и её. А только третье число сегодня. Ещё двадцать восемь долгих, бесконечных дней. До следующего месяца и до Нового года. Аня ясно вдруг осознала, что Нового года она не увидит. Но при этом разум, мозг, который умирает последним, всё ещё боролся, надеялся, искал выход. Но выхода не было, и всё же...
«Нет! Мы не умрём! Я буду варить обойный клей, я стану грызть штукатурку и этот жмых! Я буду жевать эту мерзость – студень из кожаных ремней! Но я не дам им убить себя! Ни себя, ни Сашку, ни Варю! Я что-нибудь придумаю, я должна!»
Аня попыталась встать, но ничего не вышло, слишком слаба.
«Простите меня… Сашенька, сыночек, прости! И Вы, Михаил Александрович, незнакомый и близкий, простите! И прощайте…»
Вращающиеся жернова и колёса исчезли, и Михаил возник пред её мысленным взором. Такой, как на том фото. Чёрно-белый. Честный, строгий и прямой. Девушка смежила веки, запрокинула голову.
«Хорошо… Как же хорошо, покойно. И вовсе не холодно теперь.»
Пошёл снег, и совершенные ледяные кристаллы падали с неба, и таяли на её бледных даже на морозе щеках. Пока ещё таяли…


* Достоверные воспоминания очевидцев событий.
** Ничего не могу поделать. Исторический персонаж. Как и Мюллер.


Маринка 2014 год.
(тема Анны)
(Darin Sysoev - Свет)
3 декабря 1941 года Ленинград.
В город Михаил приехал всего на один день. За эти несколько часов ему необходимо было добиться приема к председателю Ленгорисполкома П.С.Попкову, доложить обстановку на фронте и заехать на склад. А после, на пару часов забежать домой, семью он не видел с августа. Как они, Михаил не знал. Понимал, что трудно, знал, что холодно, но хотелось верить, что Лиза справится, она ведь всегда справлялась, она всегда умела находить самые неожиданные выходы из, казалось бы, совершенно безвыходных ситуаций. И умела, как никто, верить в будущее и в жизнь. Самая веселая девушка на курсе с задорными, лукавыми глазами и милой улыбкой…
Она умница, его Лиза. Подкравшаяся нежность застила вдруг глаза и Михаилу пришлось остановиться на минуту, перевести дух. Сейчас, уже скоро, через пару кварталов, он увидит свой дом, обнимет жену, возьмет на руки сына. Мужчина гнал от себя здравый смысл, он не хотел помнить, что дома может не быть, что их уютную комнату в большой коммунальной квартире могли разбомбить немецкие мессершмитты, оставив после себя лишь обвалившиеся стены с вырванными кирпичами, да обугленные балки. Он боялся представить, что и Лизы могло уже тоже не быть, потому что спасая Сашку, она раз за разом отказывала себе в спасительной крохе черного, мокрого ленинградского хлеба. Он хотел надеяться. Хотел верить.
До дома оставалось совсем чуть-чуть, человек уже видел, поворот на Обводный канал и закрашенный шпиль бывшей Крестовоздвиженской колкольни, во двор, которой теперь свозили умерших*. Шаги помимо воли ускорились, он пересек занесенную снегом дорогу, как вдруг увидел фигуру, мягко опустившуюся в сугроб. Чертыхнувшись про себя, Михаил остановился.

Анна не чувствовала, как озябшие мужские руки хлопали ее по щекам, как поднимали из сугроба и пытались удержать ее невесомое, исхудавшее тело. Очнулась она, когда в рот влилось и взорвалось там что-то обжигающее и колючее.
– Кхк-кх! - пытаясь отдышаться, хватая воздух ртом, закашлялась девушка.
– Все в порядке? - мужчина наклонился к ней, – Вы слышите меня? С вами все в хорошо? - еще раз спросил он и затряс, пытаясь заставить двигаться.
– Да… - с трудом прохрипела она.
– Вы идти сможете? - спросил мужчина, пряча железную фляжку со спиртом за пазуху бушлата, – Или вас проводить?
– Смогу, не беспокойтесь, - слабо кивнула Анна, глядя себе под ноги. Мужской голос раздражал, слишком громкий, слишком сильный, он отвлекал на себя ее ускользающее внимание. Мужчина отступил на шаг и Анна, медленно развернувшись, побрела прочь от булочной. Сделала шаг, второй и ее зашатало, но приказав себе, девушка стиснула зубы. Идти сложно, трудно, почти нереально, но надо, надо! что бы выстоять, чтобы выжить… Каждый шаг требовал концентрации сил, почти нечеловеческих усилий и Анна сосредоточившись, нагнувшись вперед, балансируя от порывов ветра и не отнимая ног от земли, медленно пошла вперед.
«Надо выжить» - эти слова, как молитву, Анна твердила постоянно. Надо выжить, надо выстоять, чтобы работать, чтобы не сломаться, чтобы победить… ради детей, ради будущего. У них должно быть это будущее. Светлое, счастливое, свободное…
Она споткнулась обо что-то и сразу, как подкошенная, упала на землю, даже не пытаясь взмахнуть руками. Сил не было даже на шаг, куда уж тут руками размахивать.
«Надо встать» … - равнодушно подумала девушка и медленно забарахталась, цепляясь окоченевшими пальцами за землю. Мужчина снова оказался рядом, потоптавшись немного подле нее, наклонился и снова поднял.
– Давайте, я все же вас провожу. Вам далеко? - сильный голос был словно из другого мира, разбивая вдребезги ее замерзающие мысли.
– Нет, - прошептала она, потому что голос совсем пропал, – Мы тут рядом…

(тема Владимира)
(Darin Sysoev - Волки)
Ноябрь 1941 года Берлин. Главное управление имперской безопасности (RSHA).
Он шел по коридору спокойно и размеренно, как и должен ходить по месту своей работы дисциплинированный немецкий офицер. Все правильно, все так, как и должно быть.
Центр еще в сентябре предполагал его участие в операции под Москвой, теперь пришло время Ленинграда. Еще тогда Корф предупреждал, если немцы все-таки отступят от столицы, следующие усилия будут направлены либо на Ленинград, потому что это позволяло в обход фланга нанести удар с севера, к тому же рядом Финляндия, которая в любом случае окажет необходимую поддержку армии фюрера, в пику Советам, либо на Волгу, потому что там живая артерия речных путей, что опять же, открывает прекрасные перспективы нападения на Москву со стороны Сталинграда или даже Саратова. Думать об этом не хотелось, но приходилось. И только поэтому Корф сейчас завершал свою работу в Берлине и возвращался в Россию.
Оказавшись у себя в кабинете, он плотно прикрыл дверь, и на секунду прислонившись спиной к стене, закрыл глаза. Пару раз выдохнул, и тут же собравшись, прошел к столу. Если Генрих Мюллер на самом деле тот, о ком говорят “господин Зеро”, “человек без тени”, “человек-толпа”, то надо помнить, что в управлении прослушка кабинетов поставлена на высоком профессиональном уровне.
Мюллер был полицейским, и не обычным полицейским, сделавшим хорошую карьеру в Третьем Рейхе, а полицейским идейным, вдохновенным. Он превращал самые неприличные вожделения, самые постыдные пороки своих вождей в индустрию, в престижное предприятие, что льстило и утверждало в себе, возвышало. Мюллер знал, что кроме политики и искусства у Гитлера есть тайная страсть - фюреру для прочтения ежедневно клалась на стол объемистая папка с копиями личных писем и стенограммами телефонных разговоров, даже самых интимных, его соратников, а также высоких чиновников госаппарата, СС, партии и вермахта. Эту папку фюреру наполнял лично Мюллер. Чтобы папка не “худела”, Мюллер обеспечил подслушивание и запись на магнитоленту телефонных разговоров. Мало этого - досье гестапо вмещало сведения о миллионах людей, а чтобы сведения перепроверялись и пополнялись, в гестапо была смонтирована автоматическая картотека, чей агрегат представлял из себя махину величиной с двухэтажный дом, каковая управлялась всего одним оператором, скромным начальником тайной полиции Германии**.
В кабинете могут стоять «уши», а потому, дышать надо ровно, ходить уверенно, и вести себя точно так же, как у себя в квартире. Корф сел за стол и тут же открыл второй ящик справа, там, где лежали бумаги.
Да, все в порядке, контрольная шепотка пыли была не тронута, волосинка все так же, лежала на бумагах – значит, все хорошо, можно работать дальше. Обыска в кабинете не было, и Мюллер лишь прикидывается, всезнающим и всевидящим оком.
Значит, он может уйти чисто.
Значит, может сюда и вернуться…
Эту командировку на восточный фронт он готовил еще с осени. Готовил, надеялся и ждал. Терпеливо ждал, как и полагается немцу. О, он это умеет, пожалуй, лучше всего – ждать. Он уже много лет не был дома, не видел отца, не вспоминал портрет матери. Ему уже давно перестали сниться и разводные мосты и Летний сад, он даже в бреду отучил себя вспоминать родную речь и стихи Пушкина, и только Анна… Единственная его слабость, которую он забрал с собой, единственная любовь, которую он давно похоронил в своем сердце.
Но теперь… Он, Владимир Иванович Корф, капитан советской разведки едет в Ленинград.
Чего ему стоило только убедить Шелленберга отправить его в Россию, какие только доводы не приводил, чтобы все выглядело правильным и логичным.
Это не конец его работы здесь, в Германии, это всего лишь короткое свидание с родиной, с измученной, истекающей кровью, но все еще не сломленной Россией.

Из донесения в Москву Военного совета Северо-Западного направления. Ленфронт.
Нормы отпуска товаров по продовольственным карточкам, введённым в Ленинграде ещё в июле, ввиду блокады города снижались, и оказались минимальны с 20 ноября по 25 декабря 1941 года. Размер продовольственного пайка составлял:
• Рабочим — 250 граммов хлеба в сутки,
• Служащим, иждивенцам и детям до 12 лет — по 125 граммов,
• Личному составу военизированной охраны, пожарных команд, истребительных отрядов, ремесленных училищ и школ ФЗО, находившемуся на котловом довольствии — 300 граммов,
• Войскам первой линии — 500 граммов.

(тема Анны)
(Darin Sysoev - Свет)
3 декабря 1941 года Ленинград.
Подъем на второй этаж был непрост, каждый раз Анна поднимаясь, останавливалась через три ступени отдышаться и набраться сил, но сегодня и эти несчастные ступени были делом неподъемным. А потому, как только они добрались до парадной, она медленно съехала по стене на пол и тихо прошептала:
– Вы идите, я сейчас… я встану.
Но военный все не уходил, постояв рядом и, видимо, не доверяя ее словам, решительно сказал:
– Так, хватайтесь за меня.
Придерживая девушку за пояс, и перекинув ее руку через шею, Михаил почти потащил ее наверх. Кое-как передвигая ногами, Анна все таки оказалась около своей квартиры, и потянув на себя дверь, ступила в черноту прихожей.
– В живете одна? – зачем-то спросил военный, и прошел следом.
– Нет, просто… все лежат, - негромко ответила девушка и наощупь двинулась вглубь коридора. Вдруг скрипнув дверью, из ближайшей комнаты вышел Саня. Пошатываясь и кряхтя, он нес пустую кружку.
– Ты чего? - успела спросить Анна, но мальчик не ответил, а только всматривался в человека, замершего на пороге.
– Папа?... - неслышно прошелестели замерзшие губки ребенка.
– Сашка?
Мужчина в три шага оказался рядом и, схватив мальчика, прижал к себе.
– Сашка… Как ты здесь? Где мама?
Михаил чуть отстранил мальчика и оглянулся вокруг, надеясь увидеть жену, но сын только теснее прижался к нему и глухо простонал, уткнувшись в его бушлат:
– Мамы нет.
Анна увидела, как сжались мужские руки на худеньком тельце ребенка, как все, что мог себе позволить сейчас этот мужчина, выразилось в стиснутом вздохе и медленном выдохе.
– Ничего, Сашка, ничего… - кое-как справившись с собой, прохрипел военный и, судорожно вздохнув, тихо прорычал, – Мы отомстим... клянусь тебе.
Глядя на горе этих двоих людей, Анна понимала, что мешать им сейчас нельзя. Она стояла рядом, боясь пошевелиться и тем самым привлечь внимание к себе, а еще ей было плохо, и девушка вдруг испугалась, что упадет уже здесь, на глазах у Сашки и его отца.
«Я не могу. Я не имею права падать», - думала она, ничего при этом не испытывая.
Казалось, все чувства застыли вместе с городом и жизнью или это просто голод. Голод, от которого не спастись, и нет сил уже на эмоции и простые человеческие чувства.
Мужчина обернулся, все еще обнимая сына:
– Кто вы? Как Саша оказался здесь? - а увидев ее восковое лицо с сизыми губами, протянул руку, – Держитесь.
В большой семикомнатной коммунальной квартире теперь остались лишь две женщины, да Сашка, которого Анна никак не могла отдать в приемник, надеясь усыновить мальчугана. Дело это было хлопотным, потому как все, к кому обращалась девушка, советовали отдать ребенка в детский приемник, все равно карточек на него никто ей не оформит.
Варвара Степановна уже не вставала, ноги совсем опухли и Анна, оставив свою комнату, в которой когда то жила с мамой, перебралась к ней. Перетащив сюда небольшую, железную печку, купленную по случаю еще до войны. Теперь они все втроем жили здесь, у буржуйки на двух кроватях.
Варвара Степановна лежала, закрыв глаза, и только хриплое дыхание говорило, что она все еще жива. Михаил прошел к столу, и поставив на него свой рюкзак, обернулся:
– Вода есть?
За водой Анна не ходила уже два дня, но в ведре все еще оставалось на дне немного застывшего льда. И Михаил, поколотив ледяную корку, соскреб льдинки в железный чайник и принялся хозяйничать; закинул в печь две последние ножки дивана и пару исписанных листков, развязал рюкзак и, достав свой паек, громко распорядился, – Давай-ка Сашка тарелки.
Когда Анне в руки всунули ложку, она с трудом смогла понять, что ей дают. В горячей, почти обжигающей воде, плавали мелкие, совсем прозрачные, пылинки сала, вперемешку с размокшими хлопьями хлеба. Это была еда. Это был почти суп! Горячий, живительный суп, который даровал силы. Силы, чтобы жить.
Анна смотрела на это богатство и все не могла насмотреться, понимая, что если сейчас съест все, то это волшебство закончится. А ей так не хотелось, чтобы это заканчивалось. Наоборот, хотелось продлить эту минуту еще чуть-чуть… хоть капельку.
– Ешьте, - услышала она громкий, сытый голос, – Ешьте, а то вы сейчас сознание потеряете, - подавая вторую такую же тарелку Сашке и приподнимая тетю Варю, командовал Михаил.
Он быстро и как-то очень ловко накормил Варвару, напоследок, подав ей чашку кипятка с влитой туда ложкой спирта. Старушка обжигалась, пила мелкими глотками и в благодарность стала отвечать на все вопросы Михаила.
Проглотив последнюю ложку, Анна вдруг расплакалась тихо, по-блокадному, без всхлипов и стонов. Просто выдохнула и привалилась к стене, закрыв глаза, не имея сил вытереть стекающие по щекам слезы.
«У меня сегодня карточки украли»… - подумала она, засыпая от тепла и сытости.

*– http://ss.1bbs.info/viewtopic.php?t=27
**– http://krest-sobor.ru/istoriya_sobora

Это может быть просто интересно:
***– http://www.mirpeterburga.ru/online/history/archive/48/history_spb_48_59-74.pdf
****– http://www.etovidel.net/sights/city/saint-petersburg/id/samaia_uzkaia_i_strashnaia_ulica_sankt-peterburga/ (самая страшная улица Санкт-Петербурга)

Дея 2016 год
(тема Владимира)
(Darin Sysoev - Волки)
20 января 1942 года 18-я немецкая армия группы армий «Север» Северо-Западного фронта
Из донесения командующего 4-ой танковой группой Северо-Западного фронта механизированного корпуса РККА Эриха Гепнера:
«Танковая группа, авангарды которой обессилели и устали, лишь незначительно продвинулись в направлении Ленинграда. Наступление остановлено… Русские сражаются, как и прежде, с великим ожесточением. 6 сентября 1941 года группы войск «Север», достигли пригородов города, удаленных от центра города не более чем на 15 км, и перешли к длительной блокаде. 8 сентября солдаты группы «Север» захватили город Шлиссельбург. Началась блокада».
Корф повертел в руках бумагу и положил ее на стол. Закинул ногу на ногу и, сложив руки шатром, мужчина откинулся на спинку кресла. Напротив, внимательно следя за ним глазами, курил Ганс Баум, оберштурмбанфюрер СС. Стряхнув пепел в блюдце и отложив папиросу, немец встал и, сцепив руки за спиной, отвернулся к окну. Этот красавец, с бархатным берлинским выговором, красивыми руками и чересчур мягкими манерами раздражал, да так, что смотреть в это удивительно гармоничное лицо Ганс больше не мог.
– Я бы многое дал, чтобы вы оказались правы, Корф, но все обстоит совсем не так. Я понимаю, вы только что из Берлина. Там все кажется простым и понятным, но не здесь! Я здесь уже полгода. Понимаете Вольф, полгода! - он повысил голос, – Я здесь многое повидал, и могу с точностью сказать, что мы можем разнести этот город к чертовой матери, не оставив там камня на камне, но этих тварей нам не взять. Эти русские, эти проклятые русские сопротивляются так, будто они бессмертны. Словно верят в загробную жизнь или еще того хуже, эту… как ее…
– Реинкарнацию, - вежливо подсказал Корф.
– Вот именно. Поймите, я солдат, я не привык сгущать краски, но тут… Тут не надо ничего сгущать! - заорал Баум и для убедительности потряс в воздухе руками.
– Послушайте, дружище, - спокойно улыбнулся Корф, – Мне кажется, вы просто устали. Наши парни выносливы и сильны. Уверен, они еще покажут на что способны.
– Да? - не унимался тот, – Думаете, я это сам не говорил тысячи раз своим подчиненным?
Он быстро прошел по комнате, открыл ящик и достал из папки какие-то блокноты, тетради и листки.
– Вот, полюбуйтесь, что пишут на досуге наши бравые ребята, - он протянул все это закурившему и блаженно затянувшемуся Корфу.
– Что это? - тот невозмутимо поднял левую бровь.
– Это то, за что я бы расстреливал на месте, - бросил Баум и, швырнув всю пачку на стол, протянул обрывок газеты, – В газетах уже печатают размышления всяких идиотов!
Корф затянулся и взял предложенную газету.
«То, что здесь не смеются, можно объяснить бедствием, но отсутствие слез действует ужасающе. Всюду и всегда мы наблюдаем упорное безразличье даже перед смертью. Безразличными люди остаются не только тогда, когда умирают их товарищи, но и когда речь идет об их собственной жизни. Одного приговорили к смерти. Он равнодушно выкурил папиросу... Разве это не ужасно? Откуда у этих людей берется сила упорно обороняться, постоянно атаковать? Это для меня загадка».*
Немец выудил из вороха разбросанных бумаг какой-то блокнот и, открыв его посредине, сказал:
– А вот дневник обер-ефрейтора Иоганнеса Гердера.
Корф прищурился и, выпустив струю прозрачного дыма, взял в руки предложенный блокнот.
«25 августа. Мы бросаем ручные гранаты в жилые дома. Дома очень быстро горят. Огонь перебрасывается на другие избы. Красивое зрелище! Люди плачут, а мы смеемся над слезами. Мы сожгли уже, таким образом, деревень десять»**
«29 августа. В одной деревне мы схватили первых попавшихся 12 жителей и отвели на кладбище. Заставили их копать себе просторную и глубокую могилу. Славянам нет и не может быть никакой пощады. Проклятая гуманность нам чужда».**
– Ну и что вас тут напугало, Ганс? - все еще не понимая паники этого немецкого офицера, поднял глаза штандартенфюрер.
Баум, проглотил рюмку водки, сморщился, втянул носом воздух и крякнул:
– Читайте, Вольф, читайте.
Корф послушно продолжил:
«Скоро я стану интернациональным любовником! – процитировал Корф, и перелистнул страницу, – Я обольщал крестьянок-француженок, полячек, голландок... – он стряхнул пепел в чашку остывшего кофе и продолжил, – Третий день мы находимся на украинской территории. Черт подери! Я изнываю от удивления. Где же хваленые красотки? Загадочно. Неужели и они прячутся в лесах с этими проклятыми партизанами?
Сегодня, наконец, мне удалось отвести душу. Девочка лет 15 была крайне пуглива. Она кусала мне руки. Бедняжка, пришлось ее связать…»**
Корф опустил тетрадь и вопросительно поднял уже обе брови.
– А-а- а, - протянул Ганс и, поднявшись, подошел ближе, – Вы, Вольф не смОтрите на даты, - пояснил он и перелистнул тетрадь на несколько страниц вперед, – Вот, прочтите то, что они пишут теперь!
Корф продолжил:
«Ты не можешь себе представить, что нам пришлось пережить за последние шесть недель. Об этом даже писать нельзя: ты просто скажешь, что я лгу. Все время обитали в лесах, не имея крыши над головой, а русские постоянно сидели у нас на шее. К тому же этот отчаянный холод, ежедневно кто-то, замерзнув, покидает нас. У меня тоже обморожена рука и ноги, и я ожидаю лишь того дня, когда со мной также будет покончено. Нас, радистов, осталось только двое, а все остальные находятся в госпитале. Этой жизни не может выдержать ни один человек. Уже 6 недель мы не получали ни чистого белья, ни порядочной еды. В отношении России мы тяжело просчитались. Однако эти жалобы не имеют смысла: долго мы теперь все равно не сможем выдержать. В кино показывают все не то – действительность выглядит гораздо трагичнее. Но все это было бы не так страшно, если бы лишь знать, что когда-то наступит конец. Но кто знает, сколько еще времени будет длиться эта война. Во всяком случае, русские никогда не капитулируют...»**
– Послушайте, что я вам скажу, эти немецкие мальчики пришли сюда за своей мечтой, а найдут здесь себе могилы, - трагически закончил Баум и, забрав из рук штурмбаннфюрера блокнот, сел на свое место. Корф спокойно курил, делая длительные затяжки и неторопливо стряхивая пепел в чашку, Баум усмехнулся:
– Помните? «Русского солдата мало убить – его надо еще и повалить на землю»…. Бисмарк хорошо знал, о чем говорил, мы просто забыли его слова.

Из директивы Гитлера № 1601 от 22 сентября 1941 года «Будущее города Петербурга» (нем. Weisung Nr. Ia 1601/41 vom 22. September 1941 «Die Zukunft der Stadt Petersburg»):
«Фюрер принял решение стереть город Ленинград с лица земли. После поражения Советской России дальнейшее существование этого крупнейшего населённого пункта не представляет никакого интереса…
Предполагается окружить город тесным кольцом и путём обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сравнять его с землёй. Если вследствие создавшегося в городе положения будут заявлены просьбы о сдаче, они будут отвергнуты, так как проблемы, связанные с пребыванием в городе населения и его продовольственным снабжением, не могут и не должны нами решаться. В этой войне, ведущейся за право на существование, мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения»...

(тема Ленинграда)
(John Williams - Schindlers List)
12 февраля 1942 года Ленинград.
Она не могла уехать из города, даже ради Сашки. Анна понимала, что оставлять ребенка здесь, значит обрекать его на жестокую смерть от голода и холода, подстерегающих каждого в этом ледяном мире, но уехать она не могла. Анна только клялась себе каждый день, что не позволит Сашке умереть; она пойдет на завод, она будет отдавать весь свой паек, она будет трудиться, как каторжная, и все равно спасет Сашкину жизнь.
Но уехать она не могла.
После того, как Михаил фактически спас ее, а Анна не сомневалась, не остановись тогда мужчина рядом, она давно бы уже вмерзла в тот сугроб, через несколько дней, он пришел еще раз. Оставил две буханки хлеба и три куска мыла. Два куска она припрятала, а один обменяла на небольшую бутыль льняного масла и их обеды стали почти царскими; в кипяток наливалась маленькая кофейная ложечка масла, следом крошился кусочек хлеба и у них был готов настоящий суп. Анна заметила, что таким образом и хлеб можно было по чуть чуть экономить и насыщаемость от такого супа была больше, чем когда хлеб съедался сразу.
Мучительным теперь становился мороз. День ото дня температура падала все ниже и, в конце концов, установилась в районе – 30 градусов. Холодно было так, что порой не выдерживали даже воробьи и падали, замерзая в полете. Иногда Анне удавалось увидеть такого воробья, но всегда находились более шустрые граждане, которые ловко прятали птичку себе за пазуху. Чтобы не замерзнуть, Анна ежедневно придумывала себе и Сашке занятия, которые требовали движения. Они стали вместе ходить за водой, относить в мастерскую готовые шапки, сшитые Анной и навещать знакомых. Таким образом, Анна обошла всех соседей в подъезде. Многих не досчиталась, кто-то уехал, кто-то умер, кого-то они находили в таком бедственном положении, что брали над несчастным шефство и помогали, как могли. Но к смерти девушка все еще не могла до конца привыкнуть, и каждый раз находя в квартирах очередного замерзшего человека, все еще надеялась, что сможет его расшевелить, и продолжала трясти окоченевшее тело, пока ее не останавливал Саша. Больше всего девушку потрясла смерть Даниила Ивановича Кютинен, который проживал со своей женой на пятом этаже. О его смерти рассказала им жена Даниила Ивановича. Он работал пекарем и еще до войны раскрывал юной девушке все премудрости, которые она, как примерная хозяйка, должна была знать при стряпании пирогов. Анне всегда нравился этот добрый человек с открытым и честным взглядом. Его не стало прямо на работе, он умер от истощения. ***
Лишь в одну квартиру они никогда не входили, хотя маленький ключ всегда был с ней. Он висел на шее, на золотой маминой цепочке. Хозяин этой квартиры умер пять месяцев назад и с тех пор Анна там больше не появлялась.
Она любила Иван Ивановича, любила преданной дочерней любовью, и он всегда ценил это. Она была последняя, кого видели его прозрачные серые глаза, и именно ее перекрестила старческая, бессильная рука. Тогда Анна простила ему даже эту слабость, хотя никогда не разделяла его религиозных убеждений. Пожалуй, это было их единственное разногласие, во всем остальном они полностью понимали друг друга. Эта дружба зародилась еще давно, когда однажды мать взяла маленькую дочку с собой в профессорскую квартиру, где помогала по хозяйству. Пока Марфа мыла полы, убирала комнаты и жарила котлеты, которые со здоровым мальчишеским аппетитом поедал профессорский сын, Анна, как завороженная сидела в кабинете Иван Ивановича и внимала ему, раскрыв рот. Именно он показал ей красоту русской речи, научил любить Чехова, обожать Достоевского, боготворить Пушкина, именно благодаря ему Анна, забросив музыку, все свое время употребила на чтение книг.
Так, вместе с книгами, в ее жизнь вошел Владимир Корф. Володька, профессорский сын и отчаянный мальчишка, который на долгие годы стал лучшим другом и самым преданным товарищем.

Температурная сводка за период с октября 1941 г. по апрель 1942 г.
Зима 1941—1942 годов оказалась значительно холоднее и продолжительнее обычного. Среднесуточная температура устойчиво опустилась ниже 0 °С уже 11 октября, и стала устойчиво положительной только после 7 апреля 1942 года. Климатическая зима составила 178 дней. За этот период было 14 дней со среднесуточной температурой > 0 °С, в основном в октябре. Даже в мае 1942 года наблюдалось 4 дня с отрицательной среднесуточной температурой.
Так же зимой выпало много снега: высота снежного покрова к концу зимы была более полуметра, при максимальной высоте снежного покрова 53 см.
Средняя температура ноября 1941 года составила −4,8 °С , при средней −0,8 °С, ход температур был от +1,6 до −13,8 °С.
В декабре среднемесячная температура опустилась до −14,5 °С , при средней − 6,6°С. Температура колебалась от +1,6 до −25,3 °С.
Первый месяц 1942 года был самым холодным этой зимой. Средняя температура месяца была −19,7 °С , при средней, начиная с 1743 −9,3°С. Мороз доходил до −34,1 °С, максимальная температура повышалась до +0,7 °С.
Февральская среднемесячная температура составила −14,4 °С , при средней −7,9 °С, ход температуры от −0,6 до −25,2 °С.
Март был немногим теплее февраля, средняя температура −11,6 °С , при средней −4 °С. Температура изменялась от +3,6 до −29,1 °С в середине месяца. Март 1942 года стал самым холодным за всю историю метеонаблюдений.
Среднемесячная температура апреля была близка к средним значениям +2,8 °С и составила +1,8 °С, в то же время минимум температуры составил −14,4°С.

*– газета «Ангрифф» вышла 2 апреля 1942 года. Заметка «Народ без души»
**– Дневники немецких солдат и офицеров
*** - Блокада Ленинграда

Это может быть интересным:
- Из чего делали хдеб в блокадном Ленинграде
- Паек блокадника



Дея 2016 год
(тема Анны)
(Paul Mauriat & Danielle Licari - Paris Ballade)
15 февраля 1942 года Ленинград
Ей снилось счастье большое, как небо. Оно катилось огромным, сияющим шаром, переливаясь всеми цветами радуги. А потом появились руки, тоже большие и очень сильные, одну руку звали Верность, а другую Защита. Аня их так давно назвала, еще в детстве, когда одна рука клялась в дружбе, держа указательный палец поднятым вверх, а вторая, когда в шестом классе дала в нос вредному Сережке Писареву. И Аня всю жизнь знала, что с ней ничего не случиться, пока обе эти руки будут рядом. И оказалось, что у счастья были еще и глаза цвета неба, только не синего, высокого и солнечного, а родного, балтийского, серого.
Смех рассыпается вокруг и прыгает по ступеням, как мячик, а в руках огромные воздушные шары трутся друг о друга и радостно поскрипывают в лучах яркого солнца. У него широкая улыбка и он хохочет, запрокидывая голову назад, но она знает, что это всего лишь игра, ведь шары предназначены только ей.
Теперь ей часто снится этот счастливый, веселый сон, и Анна боится больше всего на свете, больше бегущего стука метронома перед ночной бомбежкой, больше холодных объятий забвения, что этот сон к ней однажды не вернется. Страх преследует ее неотступно, постоянно, и иногда она умоляет небо, позволить еще раз увидеть его, заглянуть в серые глаза, коснуться рукой лица и сказать, что всегда, с самого первого дня она непостижимо, до головокружения, до сжатых кулачков и трясущихся губ любила его.

Теперь Анна снова работала в школе. Еще в январе, после того, как сделали прибавку к пайке, она случайно встретила на улице директора школы Сергея Степановича. Выглядел он плохо, хотя, кто сейчас выглядел лучше? Сама Анна уже много месяцев не заглядывала в зеркало, страшась увидеть там тень той девушки, которая теперь казалась невероятной. Сергей Степанович сетовал, что нет работы, нет многих учителей, но надо жить, надо бороться и надо во что бы то ни стало возобновить занятия. Сам он все еще продолжал заниматься с немногими ребятами в студеном подвале школы.
– А что еще делать, голубушка? - спросил он Анну, – Сидеть по квартирам и ждать? Так не привык я под кроватями прятаться, а ребят сейчас занять чем-то надо. Вот и библиотеку нашу открыли. Народу сейчас книги очень нужны.
Это было правдой. В блокадном Ленинграде, в городе без тепла и света, где не было трамваев, и обычной горячей воды работали библиотеки. Люди, измученные, больше похожие на свои тени, чем на самих себя находили силы читать. Книги спасали, волокли домой, и не затем, чтобы согреться ими у печи, а чтобы сохранить, оставить и донести.
С этого дня, вместе с Сашей каждое утро они отправлялись в школу на уроки. Сначала приходило совсем мало ребят, но постепенно число учеников увеличивалось. Кто-то раздобыл свечные огарки, где-то нашлись прошлогодние тетради и теперь они писали диктанты, решали задачи, вспоминали все правила и формулы и, казалось, что несмотря ни на что, наперекор врагам и бомбежкам вернулась их прежняя, школьная жизнь.

(тема Владимира)
(Darin Sysoev - Волки)
1 февраля 1942 г. Москва. Кремль.
Поздним вечером в кабинете было тихо, так тихо, что казалось, даже стрелки в часах старались двигаться бесшумно, чтобы нечаянно не спугнуть это тяжелое безмолвие. Общий свет был выключен, и только настольная лампа под зеленым абажуром доверительно освещала небольшое пространство вокруг рабочего стола. Два человека сидели напротив друг друга в больших, кожаных креслах, один из них курил, второй терпеливо ждал.
Этот кабинет был недостижимой мечтой и страхом миллионов людей этой страны. Именно тут вершились судьбы тысяч жизней, именно тут выносился вердикт быть или не быть этому государству, и если уж быть, то каким оно должно стать. Дети мечтали хоть глазком заглянуть сюда, чтобы увидеть и большой портрет над столом и самого человека, что курил у окна. Благоразумные же взрослые старались держаться, как можно дальше и от самого кабинета и от широкого коридора с красной ковровой дорожкой.
Но нынешний посетитель, видимо, был из отчаянных, раз не только пришел сюда, но и сидел, терпеливо ожидая, пока разгорится курительная трубка.
– Так что вы там говорите, насчет вашего резидента? - негромко спросил низкий голос с сильным кавказским акцентом.
– Он предупреждает, да мы и сами понимаем – нельзя сдавать Ленинград. И тут даже дело не в том, как это может сказаться на моральном состоянии нашей армии, а в том, что потом мы не сможем удержать Москву.
– Опять эти упаднические настроения? - возмутился мужчина и в сердцах даже взмахнул рукой, – Только этого не хватает и так Жданов все телефоны оборвал, как будто мы сами ничего не понимаем!
Повисла пауза, тяжелая, длительная и молчание снова завладело кабинетом, словно именно оно тут было полновластным хозяином. Зеленая пальма, призванная, видимо, радовать взоры своим цветущим видом, опасливо покачала листиками и замерла, когда хозяин кабинета подошел к окну и остановился в опасной близости.
– Ну, так что вы там еще придумали? - затягиваясь трубкой, спросил мужчина и, заметив нерешительное молчание, подбодрил:
– Говорите Александр Христофорович, говорите.
– В Берлине он пока завершил свою работу и по нашей инициативе был срочно переброшен в Ленинград. Мы хотим, чтобы он попытался… – тут начальник I управления НКГБ на секунду замолчал и тут же поправил себя, – Что бы он сорвал планы вермахта задушить Ленинград в блокаде. Целью его работы будет полное снятие блокады города, ну или хотя бы ее прорыв.
– Сроки? - тут же ожил низкий голос.
– Тут сложно что-либо сказать, - заколебался начальник внешней разведки, – Все будет зависеть от обстановки в городе и на фронте. Там ведь еще и Финляндия… Вот за одно наш резидент должен будет узнать готовность самих финов вступить в войну, пока они ждут, но … мы ничего не знаем.
– Хорошо, - акцент только подчеркнул довольные нотки в голосе, – Пусть ваш резидент работает. Посмотрим, что он доложит…
Комиссар государственной безопасности встал, вытянулся по струнке, отдавая честь начальству, и направился к двери.
– Александр Христофорович, - послышался за спиной низкий голос с нотками скрытого любопытства, – Давно хотел вас спросить, это правда, что вы тоже по происхождению немец?
– Никак нет, - четко и бодро отрапортовал глава внешней разведки НКГБ, – Я советский гражданин и коммунист.
А увидев веселые искорки в темных глазах, чуть расслабился и пояснил:
– Мой прадед в третьем колене имел немецкие корни, и фамилию носил соответствующую - Бенкендорф. Жандармами командовал, но Пушкина уважал.
– А-а жандармами… значит, тоже на страже закона был, да? - казалось, мужчина развлекается, задавая странные вопросы своему подчиненному, – А почему у вас отчество такое… - кавказские ноты в голосе выдавали опасную степень веселья, – Христофорович… Ваш дед был попом?
– Никак нет, мой дед был профессором естествознания, а отца моего назвал в честь Колумба, который Америку открыл.
– А-а, - уважительно протянул глава государства и улыбнулся, – Идите Александр Христофорович, идите.

Из донесения Военного совета Северо-Западного направления. Ленфронт.
«Артиллерийские обстрелы, начинаются всегда внезапно и вызывают большие жертвы среди населения. Осенью в результате артиллерийских обстрелов в городе был убит 681 человек и 2269 ранены. С 4 сентября по 30 ноября 1941 года город обстреливался 272 раза общей продолжительностью 430 часов. Иногда население остается в бомбоубежищах почти сутки. 15 сентября 1941 года обстрел длился 18 часов 32 минуты. 17 сентября - 18 часов 33 минуты.
Зимой 1941 – 1942 года противник выпускает ежедневно по городу по 5-7 тысяч снарядов, во второй половине зимы интенсивность стрельбы немцев постепенно ослабевает до 1-2 тысячи снарядов в день.

(тема Анны)
(Paul Mauriat & Danielle Licari - Paris Ballade)
15 февраля 1942 года 18-я немецкая армия группы армий «Север» Северо-Западного фронта
Она была рядом, и он чувствовал ее теплое, нежное тело, разогретое жарким солнцем. Она была совсем близко и доверчиво заглядывала в глаза, допытываясь о том, где он пропадал целую неделю, и почему не появлялся. Она все говорила, говорила быстро, а он только следил за ее губами, которые пытались сердиться, но у них это плохо получалось и улыбка, такая знакомая и такая манящая уже пряталась в уголках губ, уже таилась на кончике аккуратного носика. Она лежала рядом на животе, и маленькие ладони рыхлили мягкий песок, руки по локти погружались в эту белую сыпь, и Аня тянулась вперед, а потом руки подгребали песок ближе, и она приподнималась, запрокидывая шею. Он видел, как двигаются ее руки, как тянется шея, как вся она стремится навстречу песочному потоку, и как отступает. И это завораживало, завораживало настолько, что когда она вдруг подскочила, и сорвалась в бег, позвав его с собой, он не смог встать. Она подбежала уже к самой кромке воды, и приплясывала от нетерпения, не решаясь наступить на скользкие водоросли, прибитые беспокойной волной, а он все не мог справиться с собственным телом, которое вдруг начало диктовать ему свои условия. Он все лежал на животе и думал только о том, чтобы Аня побыстрее ушла в воду и отвлеклась уже от его персоны. А она все стояла в лучах солнца, и свет играл на ее синем купальном костюме с тонким пояском и ветер путался в волосы и чайки кричали от восторга.
Корф резко открыл глаза и медленно выдохнул, прислушиваясь к жестокости окружающего мира. Было темно, и только отдаленный ритмичный грохот напоминал, что это не летняя гроза. Он протянул руку в темноту и взял спички, чиркнул, освещая пространство. Вынул папиросу и, закуривая, окончательно проснулся. Все чувства, эмоции, мысли моментально прояснились и выстроились, запуская организм в нужной тональность. Это было похоже на работу автомобиля, он даже слышал, как внутри его головы трутся шестеренки и шуршат болтики. Корф улыбнулся на пришедшую вдруг смешную аллегорию и тут же посерьезнел, вспомнив сон.
Давно с ним такого не было. Он слишком хорошо понимал цену такой непозволительной слабости, как собственная память, и давно научил себя спать, не видя снов. Сны ему противопоказаны, они ему вредны, как вредна сама память. Они только расслабляют, разнеживают, опутывают и в конечном итоге, поглощают настолько, что острый звериный инстинкт, который призван сохранить ему жизнь, умирает, уступая место рыхлой беспомощности и тогда все. Тогда организм погибает. А он не может позволить себе погибнуть. Сейчас, во всяком случае.
Докурив папиросу, штандартенферер СС Вольфганг Иоганн фон Корф встал с кровати и, накинув на плечо полотенце, пошел умываться.

– Таким образом, - вещал Командующим группой армий «Север» генерал-полковник Георг фон Кюхлер, – Попытки деблокировать осаждённый город будут предприниматься Красной армией не раз, но все они должны закончиться неудачей. Положение Ленинграда на сегодняшний день остается крайне тяжёлым. На его улицах и площадях продолжают рваться бомбы и снаряды. Отсутствие сухопутной связи со страной серьёзно затрудняет подвоз топлива и сырья для промышленности, и не позволяет удовлетворять потребности войск и населения в продовольствии.
Совещание, на котором генерал собрал всех офицеров, подходило к концу, и Корф закрыл блокнот, в который с чисто немецкой пунктуальностью записывал основные задачи, поставленные генералом.
– В середине декабря началась работа автомобильной дороги по Ладожскому озеру, которая функционирует круглосуточно, - негромко заметил Ганс Баум, который сидел рядом на соседнем стуле.
– Но всего этого недостаточно, - совершенно спокойно ответил Корф, – Предпринимаемые усилия позволяют обеспечивать лишь минимальные потребности осаждённого города.
Совещание завершилось и немецкие офицеры стали выходить из кабинета, но у разложенной на большом столе карты все еще стоял генерал, доказывая оберстлейтенанту Вернеру в каком направлении должны быть предприняты очередные усилия.
Корф задержался и, дослушав до конца генерала фон Кюхлер, предложил:
– Для точной информации, на мой взгляд, необходим выход в город. Нам трудно пока себе представить, что собой представляют местные жители. Нам надо точно знать, где располагаются те или иные стратегические цели.
– Нам вполне хватает тех данных, что доставляют наши летчики. Они каждый день бомбят и могут с точностью рассказать, где какой завод, - Вернеру не нравилась инициатива этого красавца, тем более, не нравилось, что высказана она была при генерале.
– Но ведь город, это не только заводы, - Корф смотрел прямым открытым взглядом, – Я считаю, что мы очень мало знаем.
– Хорошо, - вдруг подал голос седой генерал и повернулся к Корфу, – Но для такой экспедиции нужен человек умный, внимательный, а главное, прекрасно знающий русский язык. Не понимающий, а именно говорящий и без акцента.
– Я бывал в Ленинграде еще до войны и знаю этот город. Поверьте, мой генерал, я уверен в том, что говорю, - очаровательно улыбнулся Корф, – К тому же моим русским восхищался еще в Берлине группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции господин Мюллер.
– Вольфганг, - в ответ улыбнулся Кюхлер, – Вам никогда не говорили, что хвастаться отличным знанием врага иногда бывает слишком опасно?
– Но я предан своей стране, - не переставая улыбаться, ответил Корф.



Дея 2016 год
(тема Ленинграда)
(John Williams - Schindlers List)
22 февраля 1942 года Ленинград.
Родной город встретил Владимира вьюгой и резкими порывами ветра. Метель змеилась по занесенным дорогам, и казалось, он попал в совершенно другой, нереальный, фантастический город. На улицах было пустынно и тихо, в скверах не играли дети, не звенели трамваи, не чирикали воробьи; все оцепенело, вмерзло, спаянное в единый монолит твердости. Безгласные дома стояли с чернеющими, слепыми окнами, и только иногда на заметенных проходах улиц появлялись молчаливые тени, которые пошатываясь, брели, чтобы так же безмолвно сгинуть где-то среди сугробов. Он не узнавал здесь ничего, это не было, не могло быть его городом, воспоминания о котором хранила память, не прекрасным образцом русского величия, возведенным твердой рукой Петра, не северной Пальмирой, увенчанной золотым шпилем Адмиралтейства, не утопающим в садах и парках городом с неповторимыми разводными мостами – это был какой-то другой, никогда не виданный прежде, невероятный остров зловещего зазеркалья, где вместо людей – тени, а вместо дворцов и старинных коттеджей, груды битых кирпичей и обгоревшие, черные стены. Этот город был незнакомцем, и Владимир с трудом ориентировался на ужасающих в своей обезображенности улицах. Он остановился, от колючего ветра слезились глаза, и мужчина поднял лицо, стараясь рассмотреть что-то среди плотной, серой пелены облаков.
«Надо добраться, наконец, до Невского», – жестко приказал себе Корф.
Он, как и многие ленинградцы, до сих пор называл проспект 25 Октября – Невским, а площадь Урицкого – Дворцовой. Новые названия здесь, в бывшей столице никак не приживались, и у жителей даже бытовала шутка, что только у них октябрь граничит с июлем, имея в виду угол проспекта 25 Октября и улицы 3 Июля, в прошлом носящей название Садовая. Мужчина уже собрался свернуть за угол, как вдруг понял, что не может двинуться с места. С большой афишной тумбы прямо на него дерзко и вызывающе–весело краснели яркие буквы:
«23 февраля Концерт» – и чуть поменьше шли разноцветные строки – «в честь Дня Красной Армии в театре «Музкомедии» состоится концерт. В программе: Молодёжный ленинградский ансамбль. Танец «Тачанка» на музыку К.Я. Листова, а также «Варшавянка», «Казачья пляска», «Цыганский танец», «Грузинские танцы». Балетмейстер А.Обрант*.»
Владимир не поверил своим глазам. Он подошел ближе и обошел тумбу, с другой стороны висело еще несколько объявлений:
«В Большом зале Филармонии пройдет первый концерт, посвященный Дню Красной Армии. Участвуют артисты оперы, оперетты, балета, драмы и музыканты-инструменталисты». Еще одна афиша обещала участие большой группы деятелей культуры и искусства в Капелле, театр оперы и балета им. Кирова предлагал «Евгения Онегина», а Симфонический оркестр Радиокомитета концерт.
«Этот город не сломить», – подумалось, вдруг совершенно спокойно, даже хладнокровно. Владимир, выдохнул и закурил, как будто оживая после долгого холода.
Несмотря на блокаду, в Ленинграде продолжалась жизнь. Были открыты учебные заведения, театры и кинотеатры; шли репетиции, готовились даже джазовые концерты, в театрах играли спектакли. Были открыты Государственная Публичная библиотека и библиотека Академии наук. Работало Ленинградское радио.
Владимир с отчетливостью понял, что упорство этих людей победить, смять не получится, их невозможно убить и нельзя уничтожить, они будут жить вечно в памяти своих детей, и внуков.
Он посмотрел по сторонам совершенно другими глазами – зимнее солнце, скудно освещающее улицу, поблескивало в витрине обувного магазина, на которой все еще виднелись огромные разукрашенные желтые ботинки. Стайка девушек вынырнула из ближайшей арки, что венчала вход в темную и узкую подворотню и бодрым шагом направилась мимо него к зданию напротив. На перекрестке толпились люди, видимо занимая очередь в булочную. Недалеко какой-то старик тянул сани с поклажей, медленно переставляя ноги, две девушки, отделились от своей группы и, поддерживая старика под руки, живо потянули сани вперед. Люди помогали друг другу, поддерживали, как могли, и от этого Владимиру стало легче, чуть-чуть, на самую малость, но легче.
Еще раз, взглянув в серое небо, Владимир направился к мосту.

Встречаться со связным на мосту Белинского** было делом рискованным – оба они тут будут, как на ладони. Но без связи Владимир не мог, потому что его односторонняя информация мало что давала. Поэтому, дойдя до пролета, он остановился и, облокотившись на перила, закурил. Было довольно холодно, пронизывающий ветер пробирал до костей, и мужчина, ежась и поднимая воротник, осмотрелся по сторонам. Какая-то женщина медленно шла, наклонившись вперед и волоча за собой на веревке детские саночки с книгами. Владимир хотел было отвернуться, но что-то в ней привлекло внимание. Она шла, иногда сбиваясь с шага, двумя руками, уцепившись за веревку. Трудно было разглядеть в ней что-либо; лицо скрывал платок, фигуру и возраст какое-то темное пальто, перевязанное сверху крест-накрест еще одной шалью. Поравнявшись с Владимиром, она споткнулась, санки съехали с колеи и перевернулись, книги упали в сугроб. Женщина, медленно наклонившись, стала собирать их, отряхивая от снега, и вновь укладывать на сани. Владимир нагнулся тоже, поднял пару учебников по арифметике и сборник стихов, и только тут заметил у самых ног маленький коробок спичек, случайно оброненный и забытый кем-то.
Этот коробок он узнал бы из тысячи, из миллиона ему подобных. Таких коробков во всем мире было всего несколько штук, и вот теперь один из них был перед ним, без надписей и наклеек, обычный коробок из серого картона с нарисованным трехмачтовым фрегатом.
На секунду Владимир замер и тут же подняв «Физику 7 класс», передал женщине.
– Спасибо, - поблагодарила она.
– Вы учитель? - удивился Владимир, оглядывая санки с учебниками.
– Нет, библиотекарь, - ответила женщина.
Она не торопясь собрала свои книги и двинулась дальше, не оглядываясь и не останавливаясь. Владимир еще минут десять стоял на мосту, смакуя папиросу, а бросив окурок, поправил съехавший рюкзак и, сжимая в кармане коробок со спичками, пошел по дороге.

– И мы напишем папе? - серьезно спросил Саша, заглядывая ей в глаза.
– Ну конечно, - улыбнулась Анна, – Папа обязательно должен узнать, какой у него сын, - девушка взглянула в лицо ребенка, – И я очень горжусь тобой.
В ее голосе было столько нежности и гордости, что у него защемило сердце.
Мальчуган ничем не напоминал ее, но внешнее отличие почти не замечалось, потому что эти двое шли, держась за руки. Анна несла какую-то сумку, а мальчик все время поправлял большие варежки, которые соскальзывали у него с рук. Они разговаривали, как обычно разговаривают близкие люди и от этой обыденности комок, который застрял в горле, казался вдвое больше. Не продохнуть.
Они вошли в парадную, а он остался возле стены, не в силах справиться с накатившими чувствами, которые взорвались вдруг фонтаном, словно прорвали много лет сдерживающую их плотину.
Оказывается, десять лет это много. Невозможно много. Невыносимо.
Ей двадцать пять. Его Аня, та Аня, которая осталась там, в его далекой, забытой юности давно уже выросла, и он не видел этого. Он не видел ее выпускного, ее первого свидания, дня свадьбы – он все пропустил. Ее жизнь сложилась без него и, наверное, это хорошо…
«Ведь хорошо»? – спрашивал себя Владимир, изо всех сил уговаривая собственное, эгоистичное сердце. Она замужем, ее муж настоящий солдат, а сын так похож на отца. У нее все сложилось без него, Владимира. С ним она никогда бы не была счастлива. И у нее никогда бы не было такого сына…
Больно. Только сейчас Владимир ощутил тупую, ноющую боль, как при ампутации, когда отходит наркоз.
Сжав замерзшие кулаки и стиснув зубы, мужчина развернулся и медленно пошел прочь.

(тема Ленинграда)
(Darin Sysoev )
14 марта 1942 года Ленинград.
Это был первый субботник, о котором объявили по радио и второй день, когда на улице запахло приближающейся весной. Люди собирались кучками, обсуждая последние новости с фронта, радовались открытию городских бань, которые уже работали несколько дней после того, как в конце февраля запустили котельные. Но больше всего разговоров было, конечно же, о прибавке к пайку; теперь к хлебу полагалось по 200 граммов крупы и даже 100 граммов мясопродуктов. Невиданная роскошь, приводящая всех людей в неописуемый восторг! Кроме того, каждая карточка теперь прикреплялась к определенному магазину, что значительно сокращало очереди.
Анне казалось, что с приходом тепла, все плохое растает вместе со льдом, что весной все непременно поправится, что город вновь вернет свою красоту, и придет долгожданная победа.
Еще в четверг они с Варварой и с Сашей сходили в баню. Это было сущее удовольствие вновь ощутить себя чистой, а после сидеть на лавочке, обмотавшись простыней, и тихо улыбаться. И вот уже два дня, как Анна развила лихорадочную деятельность по стирке и уборке в квартире, поэтому объявление о намеченном субботнике она встретила с радостью.
Варвара вместе с другими женщинами у стены примерялась к лопатам, которые раздавала бойкая девушка, одетая в форму участкового. Анне достался лом, тяжелый и почти неподъемный, но она только улыбалась, гладя на Сашку, который вместе с другими мальчишками получил задание собирать камни и кирпичи и складывать их на носилки. Наверное, в этот день впервые на улицах стало шумно и людно. По очищенным мостовым ездили грузовики, торопясь по своим делам, стучали ломы, кроша лед, скрипели лопаты, подгребая мусор в кучи, переговаривались женщины.
Анна работала на тротуаре, там, где спрессованный лед являл собой почти каменную корку, и не сразу заметила на противоположной стороне улицы медсестер из госпиталя, которые вместе со всеми вышли на субботник. Ее привлек Сашин крик, когда в очередной раз проехал грузовик и, притормозив, из него выпрыгнула девушка.
– Соня! Тетя Соня, - закричал Сашка и бросился через всю улицу.

(тема Сони)
(Secret Garden - Нежность души)
– А потом? - спросила Анна.
– А потом, были бои под Лугой, - Соня грела руки о железную кружку, – Когда нас отрезали от 54 армии, поняли, что рубежи нам не удержать, и меня вместе с ранеными отправили в Петергоф. Через месяц немцы пришли и туда.
Они сидели возле печки, пили кипяток и слушали рассказ Сони. Уставший и накормленный Саша, привалившись к тете и обнимая ее рукой, задремал, а Анна и Варвара Степановна слушали рассказ.
– До января бои были под Володаркой, а в Ораниенбауме мы разместили госпиталь.
– Как же ты в городе оказалась, - спросила Варвара, вытирая уголком платка слезы.
– Через Кронштадт добрались. Пока залив во льду, на санях можно, правда, там бои и налеты постоянные…
Соня отпила из кружки и замолчала.
– Я как в город приехала, сразу домой побежала, - негромко продолжила она, – А дома нашего нет и спросить не у кого. Думала Лизу искать по паспортным столам, да сейчас вообще никого не найдешь, никто ничего не знает, - она снова замолчала, а потом тихо спросила, – Как ее не стало?
Они еще долго сидели так, пили и разговаривали. Соня рассказывала о Лизе, Анна говорила о Саше и вместе они вспоминали Михаила.
– Я тогда совсем маленькой была - улыбалась Соня, – Мне он казался очень взрослым и очень умным, а Лиза вечно смеялась, мама ее ругала, а она все равно не слушала. Когда они объявили нам, что поженятся, я ужасно разозлилась, - девушка вздохнула и запрокинула голову, закрывая глаза.
Она была похожа на школьницу. Совсем молоденькая с косичками, заплетенными у головы и ясными глазами, Соня меньше всего напоминала солдата, но именно солдатом она и была.
– Я тогда глупая была и маленькая, - закончила она.
– Он очень хороший, - согласилась Анна, – И он меня с тетей Варей спас.
– А мы папе напишем, что ты нашлась, - вдруг подал голос проснувшийся Саша, – тетя Аня все равно ему писать будет, что я выучил все буквы, и напишет про тебя. Правда же, напишешь?
Анна легонько потрепала светлые волосенки и согласилась, – Конечно, вместе и напишем.


*– советский балетмейстер и режиссёр, педагог, создатель и руководитель Молодёжного ансамбля танца (1942—1958), давшего более трех тысяч концертов с 1941 по 1944 год.
"Мы смерти смотрели в лицо"- фильм, посвященный А.Е. Обранту и его труппе
**– до 1923 года Семеновский мост.


Дея 2016 год
Изменено: Дея - 01.05.2017 17:43:11
(тема Анны)
(Ennio Morricone - Ветер плачь)
29 марта 1942 года Ленинград.
Воскресенье началось с веселого, яркого солнца и громкого чириканья уличных воробьев. По случаю выходного дня, они решили себя побаловать и на завтрак сварили кашу из остатков нескольких круп, а после утреннего сообщения по радио, где приводилась сводка с фронта за прошедшие сутки, Анна занялась
хозяйством. Отправив Сашу с тетей Варей в госпиталь к Соне, она достала таз и ведра и, повязав косынку, открыла окно.
В их единственной жилой комнате, где они все вместе зимовали, окно каким-то чудом все же сохранилось, благодаря наклеенным крест-накрест бумажным полоскам, которые тетя Варя прилепила еще летом прошлого года, чтобы снизить вибрацию от разрывающихся бомб. Теперь его следовало помыть и обновить полоски бумаги, кроме того, отмыть надо было и подоконник, который за долгую, холодную зиму засыпало пригоршнями земли и пыли. Поставив стул к окну, девушка принялась за работу.
В дверь постучали, когда она уже намылила стекло.
– Входите, открыто! - громко крикнула Анна. Настроение у нее было превосходным от весеннего солнца, от суетливого щебета птиц на ветках старой акации, от вида гуляющих людей на улице, которым надоело за зиму прятаться в холодных квартирах и которые теперь выбрались погреться в первых лучах пришедшей весны.
В коридоре хлопнула дверь, и Анна оглянулась, встречая улыбкой вошедшего Михаила.
– Доброе утро, - мужчина прошел в комнату, – Вот... я снова пришел.
– И я очень этому рада, - гостеприимно ответила Анна и, вытерев мыльные руки о фартук, попробовала спуститься на стул.
– Давайте-ка лучше так, - принимая ее легкую фигурку на руки, улыбался Миша, опуская девушку на пол.
– Спасибо, - немного смутилась она, и тут же снова взглянула в светлые, карие глаза, – Наши к Сонечке пошли, она сегодня на дежурстве, а я квартиру убираю. Хотите чаю?
– Чаю? - удивился Миша.
– Да нет, конечно, - тихонько рассмеялась Анна, - Не настоящего чаю, но я научилась делать чай по-ленинградски! - в ее голосе звенели нотки самой настоящей гордости, – Меня Соня научила, они в госпитале так делают.
При этом девушка достала сверток газеты и, развернув ее, вынула кусочки бересты, – Оказывается в коре деревьев огромное количество полезных веществ, Соня говорит, что они таким чаем раненых отпаивают.
Рассказывая это, Анна зажгла примус, поставила на него чайник и, разложив салфетки, присела напротив мужчины.
– Откуда керосин? - нахмурился Миша, проклиная себя за забывчивость.
– Это Сонечка… - улыбнулась Анна, – Она теперь у нас часто бывает.
Иногда ей становилось не по себе под его пристальным, внимательным взглядом, вот и сейчас, девушка старалась не замечать и пустяковым разговором отвлечься от этого странного, волнующего, мужского взгляда.
– Анна… - начал Михаил и замолчал, словно собираясь с мыслями, – Я давно уже хотел с вами поговорить.
– Вы о Саше? - подперев кулачком щеку, спросила она.
–Да, - поспешно ответил мужчина, – И… нет, - Михаил замолчал, зачем-то провел по скатерти ладонью и снова заговорил, – Поймите, мне это все тоже нелегко дается.
Он потер лоб, словно собираясь с мыслями, и поднялся со стула.
– Поймите, идет война, каждая минута может стать для нас последней… Я должен сказать.
– Не волнуйтесь, Михаил Александрович, Сашу я никогда не оставлю. Он станет моим сыном, - понимая отцовское волнение, старалась успокоить его девушка.
– Да, я знаю, - согласился Михаил, – Именно поэтому я… хочу, чтобы вы уехали из города.
Она резко вскинула голову и посмотрела прямо в глаза мужчине, – Нет, это исключено.
– Почему?
Анна тоже поднялась и отошла к стене:
– Я… не могу. Я не могу уехать.
– Анна, это безрассудно! – воскликнул Михаил.
– Я знаю, но не могу, - уже тихо сказала девушка и отвела глаза.
Молчание тянулось долго, пока, наконец, Михаил не выдохнул и, садясь на уцелевший за зиму стул, – Ну хорошо, но вы ведь понимаете, что стали дороги моему сыну, мне, наконец.
– Наверное, - глядя в окно, тихонько кивнула головой Анна.
– Тогда вы должны понимать и то, что у него должна быть нормальная семья… - Михаил говорил негромко и торопливо, – Я много думал об этом, Анна. Поймите, это не сиюминутное решение, это все не раз мною передумано и взвешенно. Вы стали нам близким, родным человеком. Я… - он сглотнул и замолчал, шаря по груди руками в поисках папирос, – Я в этом ужасе потерял Лизу, вы… тоже, наверное, кого то не сберегли.
– Не продолжайте.
– Анна, вы не понимаете, я хочу сказать…
– Не надо, - снова остановила его Анна и подошла к столу. Она дотронулась до своей чашки, проведя тоненькими пальчиками по краю фарфора и вздохнула, – Напрасно вы думаете, что я не поняла вас. Я сама не раз думала, что мы будем делать после войны… если, разумеется, выживем.
Она снова вздохнула и, поежившись, обхватила себя руками, отводя взгляд.
– Хотите, я расскажу вам одну историю? - вдруг сказала Анна, и несмело улыбнулась.


Сентябрь 1926 года Ленинград.
"Все началось ярким сентябрьским днем, когда Аня весело шагала со школы. Настроение у нее было отличное, сегодня учительница похвалила ее пример по арифметике и сказала, что если Аня и впредь будет такой прилежной, то год она может окончить первой ученицей класса. Это было очень лестно, и поэтому Аня немножечко гордясь собой, домой шла, размахивая ранцем.
У магазина игрушек стояла хулиганистая шайка дворовых мальчишек, которую приличные девочки, вроде Ани, обходили десятой дорогой. Самым вредным из них, Аня знала, был Сережка Писарев, мальчишка из соседнего дома, но и Володька, с которым у Ани, в других обстоятельствах, были вполне дружеские отношения, не отличался примерным поведением, за что на него регулярно жаловался дворник, Григорий Лукич. Увидев застывшую девчонку, Писарев ухмыльнулся и даже вынул папироску, которую демонстративно мял во рту.
– Ба… - протянул он, – Кого я вижу?... Неужто это наша Анечка со школы идет?
Свое имя в его издевательском произношении она всегда воспринимала, почти как оскорбление и теперь лихорадочно соображала, как ей быть. Аня уже прощалась со своими чистыми тетрадками, которые мальчишки обязательно разбросают по асфальту, с белым своим фартучком, и чистыми сандалиями, как вдруг натолкнулась на серьезный, серый взгляд Владимира. Мало понимая, что делает, Аня шагнула к Корфу, и доверчиво заглянув в глаза, тихо сказала, – Проводи меня домой, пожалуйста…
Она не очень запомнила немую сцену, которая разыгрывалась у нее за спиной, запомнила только, как Владимир, оторвавшись плечом от стены, лихо закинул за спину свою куртку и, мотнув головой в сторону дома, ответил, – Ну, пойдем.
Потом у них было много встреч и расставаний, много разговоров и разных фантазий. Они вместе ходили в школу, вместе бегали в цирк, ездили за город, они так привыкли друг к другу, что теперь Анна даже не могла сказать, когда, когда их простая детская дружба ушла, и оставила после себя острую, щемящую необходимость. Когда его отсутствие она стала воспринимать, как болезнь, как беду? Когда Владимира не было рядом, приходила тоска, ноющая, как разболевшийся зуб и беспросветная, как самый черный мрак. Аня ничего не могла делать, все валилось из рук, и она начинала только ходить по комнате, с надеждой всматриваясь в окно. А потом на лестнице слышались торопливые шаги через три ступени сразу, в прихожей захлебывался звонок, и в комнату врывался яркий вихрь запахов, красок и чувств.


Май 1932 года Ленинград.
– Это может быть надолго… - он говорил тихо, немерено тихо, – Я не знаю, сколько времени может занять эта командировка.
– Но ведь прошлый раз, ты тоже говорил, что полгода, а вернулся через три месяца, - упрямо сказала Аня, стараясь не плакать.
– Прошлый раз, у меня была просто практика, - он держал ее подрагивающие пальцы в своих ладонях и все время ждал, когда она поднимет глаза, а Аня, борясь с подступающими слезами, все ниже и ниже опускала голову.
– Я начинаю ненавидеть твой институт иностранных языков, - нахмурилась она, – И почему все время ты? У них, что, других отличников нет?
– Потому что, я самый лучший отличник, - засмеялся он, стараясь развеселить и ее, – Самый круглый из всех, к тому же у меня превосходный немецкий, и потому что мой отец замучил меня в детстве Гомером и Платоном и еще потому, что…
– Ты чемпион области по стрельбе, - закончила она и стукнула его кулачком в грудь, – Зачем ты выиграл те соревнования?
– Ну, я же не знал, - перехватывая ее руку и прижимая к своему сердцу, грустно улыбнулся Корф.
Он, в самом деле, тогда не знал, что сразу после тех областных соревнований, куда его направили, как лучшего стрелка факультета иностранных языков, его вызовут в комитет комсомола, где его будет уже ждать серьезный мужчина с нашивками майора.
«Я думаю, вас должно заинтересовать мое предложение, - сказал он тогда, глядя в восемнадцатилетнее красивое лицо Владимира, – Центральной школе спецвойск НКВД требуются умные и молодые люди… Вы бывали когда-нибудь за границей, Владимир?»
– Ты опять в Москву? - Аня, наконец, подняла голову, и Владимир чуть не задохнулся от бескрайней синевы ее глаз.
– Нет, кажется, сейчас нас отправят куда-то на запад, - туманно ответил он, все еще не в силах совладать со своим сердцем.
– Я буду ждать, - зачем то тихо сказала она.
– Я знаю, - улыбнулся он и замолчал.
Минуту они так и стояли в темноте ее комнаты, пока Владимир не выдохнул и не оторвался от ее рук.
– Я хочу, чтобы это осталось у тебя, - вынимая из кармана маленькое колечко с сиреневым камешком.
– Что это?
– Это колечко… просто колечко, - беззаботно улыбнулся Владимир, надевая на тоненький палец золотой ободок.
Это и в самом деле было просто кольцо, обручальное кольцо его матери.
– Я хочу, чтобы ты пообещала мне, что, во-первых, ты никогда не потеряешь его, во-вторых, ты никуда не денешься из этого дома, чтобы я тебя потом нигде не разыскивал, - улыбался Владимир, – А в-третьих, когда я вернусь, ты…
– Я обещаю, я буду здесь, - твердо сказала Аня, – Я обещаю, что сохраню это кольцо, и еще, я обещаю тебе, - она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, – Что, чтобы не произошло, сколько не потребовалось бы времени, я всегда, слышишь? всегда буду ждать тебя."

– А потом он поцеловал меня, - Анна отвернулась от окна, в которое смотрела, пока рассказывала, – В первый и последний раз.
– Но ведь… - Михаил стоял рядом, – Столько лет прошло. Его может уже не …
– Я не хочу в это верить, - девушка резко обернулась и упрямо повторила, – Я обещала Владимиру, что буду ждать его здесь. И я буду ждать.

(тема Владимира)
(Alfred SCHNITTKE - Полет)
4 апреля 1942 года 18-я немецкая армия группы армий «Север» Северо-Западного фронта
Штурмшарфюрер, Шуллер Карл Людвиг не являлся идейным борцом Третьего Рейха. Скорее это был вальяжный австрийский бюргер, волею злой судьбы или опаленной войной фортуны, попавший в бескрайние просторы пугающей его России. Повоевав полгода с безумными русскими, Шуллер понял одно – чтобы выжить в этой мясорубке, ему необходимо стараться быть ближе к штабу и угождать всем без исключения офицерам. Офицеров было много, но всех их объединял восторг от воинственных лозунгов фюрера и непреодолимая тяга к русской водке. Но Корф был не таков, этот отличался от всех какой-то нечеловеческой выдержкой и железным спокойствием. Он почти никогда не пил, не впадал в исступление от бездарных команд генералов, не откровенничал с другими. По сути даже его личный адъютант знал о нем не больше, чем любой другой рядовой штурмман. Это Шуллера настораживало, а потому, у него было два пути, либо втереться к Корфу в доверие, либо втереться в доверие к кому-то другому. Поразмыслив над сложной задачей, Карл Шуллер сделал вывод – переиграть берлинского выскочку никому в этой дыре не под силу, а потому, ставку надо делать именно на него.

Владимир курил и делал вид, что изучает карту местности. На самом деле он размышлял:
«Город пока держит оборону, но чтобы нейтрализовать систематические обстрелы города надо создать из разрозненных полков и групп артиллерийский корпус. Для ведения такой борьбы рассматривать и утверждать планы действий по разгрому вражеских батарей всеми доступными средствами, мои сведения подтверждать аэрофоторазведкой и уточнять месторасположение батарей, затем открывать прицельный уничтожающий огонь. Таким образом, огневое и тактическое превосходство может перейти на сторону Ленинградского фронта. Это первое.
Второе. Необходимо создать из сил ленфронта, замкнутых вражеским кольцом, ударную группировку для проведения крупной масштабной операции, чтобы встречными ударами двух фронтов Ленинградского и Волховского разгромить немецкую группировку севернее поселка Синявино, прорвать блокаду и восстановить железнодорожную связь города со страной вдоль южного берега Ладожского озера».
– Господин штурмбаннфюрер, - отвлек его голос рыжего, невысокого немца.
Корф поднял удивленные глаза, он мало замечал этого неприметного лейтенанта.
– Господин генерал хотел вас видеть, он просил зайти к нему.
– Хорошо, - кивнул Корф, пытаясь вспомнить имя этого немца, – Доложите генералу, что я буду через пять минут.
Штурмбанфюрер вышел, а Корф поправив ремень, вдруг вспомнил:
«Шуллер! Точно Карл Шуллер… Баум, кажется, что то говорил о нем»…

Дея 2016 год
(тема Ленинграда)
(Darin Sysoev )
Выписка из постановления Военного Совета Ленинградского фронта № 00719 от 19 апреля 1942 года о создании 140-й отдельной стрелковой бригады:
В первой половине 1942 года развернулись ожесточенные бои западнее реки Волхов с целью прорыва нашими войсками блокады Ленинграда. В начале января 1942 года войска Волховского и Ленинградского фронтов перешли в наступление. Поэтому, с этой целью созданная 140-я бригада вошла в состав недавно организованного 4-го гвардейского стрелкового корпуса, который состоял из 3-й гвардейской стрелковой дивизии, четырех отдельных стрелковых бригад и частей артиллерии.

20 апреля 1942 года Ленинград.
С приходом весны и теплых, ясных дней бомбардировка города вновь усилилась. Батареи немецкого 240-го артполка вели огонь по Ленинграду по несколько раз за сутки; в 8-9 часам утра, днем с 11 до 14 часов, но наиболее массированные удары наносились вечером с 17 до 19 часов и затем с 20 до 23 часов. Все эти меры противник предпринимал к моменту появления на улицах наибольшего количества людей. Огонь велся утром, когда народ спешил на работу и вечером во время возвращения домой. Но самыми изнурительными для населения города были частые ночные обстрелы, когда большинство ударов наносилось по жилым кварталам.
Главная ставка, однако, делалась не на снаряды и фугасные бомбы. Фашисты понимали, что никаких фугасок не хватит на то, чтобы сровнять с землей такой огромный город, как Ленинград. Пожары — вот на что был расчет. На каждую сброшенную фугасную бомбу приходилось более тридцати «зажигалок».
Зажигательная бомба весила всего килограмм, их сбрасывали кассетами, сериями. Корпус из электрона и начинка из липкого состава, который немцы называли «доннерит-желатин» — громовой студень. Пробивной силы «зажигалки» вполне хватало, чтобы прошить крышу, покрытую кровельным железом. Потом, на чердаке, срабатывал взрыватель — и «желатин» вместе с плавящейся, тоже горящей оболочкой расплескивался кругом, прилипал к стропилам, зажигал их.
Именно на деревянные стропила домов, сооруженных задолго до эпохи железобетона, в сущности, и нацеливалась вражеская авиация. Основная застройка Ленинграда была каменной, если не считать стропил и межэтажных перекрытий... Такие дома начинали гореть сверху.
Теперь для Анны наступили трудные времена, она записалась в состав бригады, по охране домов от зажигательных снарядов и по ночам, в составе дежурной команды, вместе с Сашей и другими ребятами оставалась на крышах, спасая дома от «зажигалок», а днем еще надо было как-то вести уроки в школе. Девушка уставала так, что синие глаза от переутомления становились почти черными, а без того бледное лицо и вовсе теряло оставшиеся краски. Иногда ей казалось, что спать она хочет настолько, что прислонись к стене, и она бы уснула, стоя на ногах. Но отдохнуть удавалось урывками, по два-три часа, это отнимало силы, и совсем не восстанавливало организм. Саше было так же нелегко, и, в конце концов, на исходе второй недели дежурств, Анна перестала брать с собой на крыши мальчика, оставляя его дома с тетей Варей.
А весна брала свое; наметенные за зиму сугробы совсем растаяли, и на асфальте теперь блестели лужицы, и бежали веселые прозрачные ручейки, подмигивая солнцу. И Сашке казалось, что город оживал, как в сказке, после столетнего, заколдованного сна. На прошлой неделе ленинградцы вновь услышали трамвайные звонки, а немного окрепшие на прибавках хлеба женщины, подростки и пенсионеры, вновь пришедшие в цеха, начали налаживать работу заводов и фабрик, которые за зиму почти полностью прекратили свою работу. Началось восстановление городского хозяйства, и заработали электростанции.
Люди заговорили о посадке сельскохозяйственных культур на всех доступных площадях, скверах, парках и обычных клумбах. В школе, где работала Анна, Сергей Степанович тоже решил разработать все землю пришкольного участка. И ребята после уроков теперь копались в земле, очищая почву от зимнего мусора, перекапывая ее и разрыхляя. Каким-то чудом удавалось раздобыть семена: кое-что доставили в город последние машины по Ладоге, которые совсем скоро должны были заменить катера, три щепотки разных семян, завернутых в газету и заброшенных в дальний угол шкафа, удалось найти в кабинете ботаники, а однажды в школу принесли целых пять картофелин с проросшими «глазками» и, разрезав их по кусочкам, получилось засадить целую грядку.
И люди готовились к празднику весны и труда. Не смотря ни на что, упрямо веря в победу, люди жили и трудились. О майской демонстрации, конечно, не было и речи, но по радио теперь играла музыка, шли концерты и однажды Сонечка, прибежав из госпиталя, принесла три билета в театр. Давали «Бориса Годунова».
Анна в театре не была с начала войны, и поэтому разволновалась, как школьница перед первым свиданием. На семейном совете решили, что на спектакль пойдут все втроем – Анна с Соней и Саша, Варвара Степановна отмахнувшись, сказала, что стара стала она для театров и лучше уж останется дома, «на хозяйстве».
Предвкушая такое торжественное событие, обе девушки развеселились, и Анна в своей комнате распахнула, впервые за долгое время, шифоньер с платьями, и вместе с Соней два часа шепталась, примеряя наряды. В конце концов, Соне подошло голубовато-серое платье Анны из крепа с белым воротником, а хозяйка решила надеть мамино из синего шелка.

(тема Владимира)
(Vladimir Martynov - Холодное лето)
1 мая 1942 года 18-я немецкая армия группы армий «Север» Северо-Западного фронта
Белые ночи еще не вступили в силу, но вечера все равно становились светлее день ото дня. Владимир, выйдя из блиндажа, остановился у бруствера и вздохнул. Свежий, влажный воздух балтийской весны приятно щекотал нос, и мужчина с наслаждением размял затекшие плечи. Тишина, такая редкая и такая невероятная теперь, робко опускалась на землю. Он взглянул на часы, до вечернего артобстрела оставалось еще часа полтора, потом загудят бомбардировщики, в ответ застрочат зенитки и начнут рваться снаряды… Но пока все вокруг молчит, устало и измучено. Он вдруг с особой остротой почувствовал всю боль, что скопилась в нем за время войны. Это его дом сейчас будут бомбить немецкие самолеты, это его отец будет скрываться от рвущихся снарядов, это его любовь будет прижимать сына, закрывая маленькие уши, и это он сейчас ничего не может с этим поделать.
Вдали, на горизонте то там, то здесь вспыхивали огни, и небо в той стороне было светлее… Там был Ленинград. Там жил город.
Владимир закурил, собираясь с мыслями. Все каналы связи с Центром сейчас были почти перекрыты. Выйти в город в ближайшее время у него не получится, у него вообще сейчас не стало возможности свободного передвижения, и поэтому вопрос связи становился актуален, как никогда. Единственная возможная точка, куда еще может получиться выйти, это поселок в восьми километрах отсюда. Поселок немаленький, давно оккупирован немцами, но местные жители находили способы в обход пробираться через линии фронта по лесам и болотам. Но снова вставал вопрос, как выйти на встречу?
За спиной послышались тихие шаги и Корф обернулся.
– Что Шуллер, не спится? - показательно весело спросил он, остановившегося в трех шагах, немца.
– Да, господин штурмбанфюрер, - нерешительно согласился тот, – Вечер сегодня замечательный, совсем как у нас, в Баварии.
– Скучаете по дому?
– Скучаю, - вздохнул он, но бодро продолжил, – Но мы все нужны нашему фюреру.
– Да, это вы верно подметили – нужны, - снова отворачиваясь от него, сказал Корф, – Сколько вам лет, Шуллер?
– Тридцать два.
– Тридцать два? – заинтересовался Корф.
– Так точно, господин штурмбанфюрер, а что, что-то не так?
– Ничего, - пожал плечом мужчина, – Просто вы довольно необычный военный… Вам страшно тут, в России?
– Я не должен испытывать страх, - бодро выдал заученную фразу Шуллер, но увидев жалостливый взгляд серых глаз, опустил голову, – Иногда…
– Вы, кажется, не женаты, почему? Не нашли достойной кандидатуры? - казалось, офицера забавляет их откровенный разговор.
Мужчина смутился.
– Что ж вы молчите?
Шуллер отвел глаза и молчал. Ему совсем не хотелось рассказывать этому красавцу, что он, Карл Людвиг до сих пор верит в сказки и чудеса.
Его прадед был из обедневшей курляндской семьи и потратил много лет, чтобы добиться в жизни того, о чем мечтал еще в детстве. Он служил у богатого помещика, откладывая и экономя на всем, и скопил-таки нужную сумму. Он уехал и купил свою собственную ферму с маленьким домиком в уютной баварской деревушке. Но всю жизнь сожалел, что так и не смог жениться на той, о которой мечтал много лет.
Она была простой служанкой в том богатом доме, и глупый прадед, не смог забрать ее с собой, потому что она была очень красивой и очень гордой русской девушкой.
Эту сказку маленькому Карлу рассказывал его отец, а отцу дед, и Карл вырос с абсолютной уверенностью, что если он когда-нибудь окажется в России, то обязательно отыщет там свою любовь. Да, Карл Людвиг Шуллер, штурмшарфюрер СС был безнадежно сентиментален и стыдился этого до потери сознания.
Но не рассказывать же об этом уверенному, безжалостному и до мозга костей пропахшего политикой вермахта берлинскому офицеру.
– Мне нечего сказать, господин штурмбанфюрер, разве только, что я предпочитаю, все-таки браки, основанные на взаимной любви.
– Да, вы сентиментальны, дружище, - усмехнулся штурмбанфюрер СС Вольфганг Иоганн фон Корф, – Только, боюсь, здесь ваша чувствительность не пригодится, чистокровный ариец не может опуститься до славянки.

«Ну что ж… на этом подхалиме можно сыграть… и сыграть хорошо, - размышлял Корф, – Главное, чтобы он сделал то, что нужно, и сделал это правильно. Об остальном он даже догадываться не должен».

(тема Ленинграда)
(Karl Jenkins- Palladio)
1 мая 1942 года Ленинград.
В театр надо было собираться только к вечеру, но так как у Сони выдался первый выходной за две недели, она с утра уже с Варварой Степановной хлопотала по хозяйству, давая возможность Анне немного поспать после ночного дежурства на крышах. Отдохнув и подкрепившись гороховой кашей, которую они сварили из Сониного пайка, к вечеру девушки с мальчиком вышли из дома, решив, что несмотря ни на что, не поедут в трамвае, а дойдут до театра пешком. Им повезло, немцы в этот день припозднились, и обстрел начался, когда уже они уже почти добрались до театра.
В средине спектакля Саша уснул, привалившись к плечу Сони, и проспал так до самого конца оперы, пока зал не взорвался аплодисментами. А домой они пошли пешком, наслаждаясь теплым вечером и запахом весны. Шли не торопясь, тихонько разговаривали о спектакле, как вдруг услышали торопливый стук метронома из уличных громкоговорителей и дальний шум мессершмиттов, несущих городу разрушения. Начинался второй вечерний налет. Девушки побежали к бомбоубежищу, торопливо помогая редким отставшим прохожим успеть спуститься вниз.
Бомбили сегодня особенно долго, со вкусом, растягивая удовольствие, словно в отместку, что ленинградцы позволили себе этот праздник, словно наказывая город за это несломленное упрямство. В подвале, куда спустились девушки было душно и сыро. Дежурные ходили между рядов лавок и осматривали сидящих людей, предлагали воду, звали медсестру, если нужна была помощь. Кто-то читал наизусть стихи, кто-то тихонько переговаривался, Соня, прижавшись виском к деревянной опоре, грустно посмотрела на Анну.
– Как ты думаешь, мы выживем? - вдруг спросила она шепотом, пока Сашу отвлекла расплакавшаяся малышка на руках у пожилой женщины, – Мы победим?
– Соня… да ты что? Не думай сомневаться! - Анна сжала руку подруги, – Мы обязательно победим, даже не сомневайся. Мы вновь возродим наш город, вновь станем самыми счастливыми, и ты будешь самой известной художницей.
Соня слабо улыбнулась, и закусила губку, чтоб не расплакаться, – Мне порой кажется, что ничего уже не вернется, никогда не будет, как прежде. Лизы нет, мамы нет, неизвестно жив ли Андрюша и…
Девушка замолчала, тяжело вздохнув, Анна погладила ее по руке и, прижавшись виском к подруге, прошептала:
– С Мишей ничего не случится, верь в это, верь и никогда не сомневайся.
– Ты так веришь? - взглянула на нее Соня.
– Именно так, - тихонько улыбнулась девушка.

Три часа подряд со свистом летели бомбы, и когда все закончилось, люди стали выбираться наружу.
Половина улицы была сметена ураганом огня и ненависти, кое-где уцелевшие дома стояли с выбитыми окнами, побитые и израненные осколками. За мостом, который уцелел, не было целых кварталов, и в облаке пыли и пепла только виднелись темные, обожжённые остовы домов.
Они бежали уже зная, что не найдут своего дома. Задыхаясь от ужаса, спотыкаясь об обломки и кирпичи, девушки боялись взглянуть друг на друга. Саша, еле поспевая за ними, молча и тихо торопился следом. Анна иногда поражалась его стойкости и вот этому мужеству, когда еще маленький ребенок не задавая лишних вопросов брал на себя и разделял со взрослыми все беды и опасности войны.
Их дом лежал в руинах, осталась лишь одна стена, с проемами окон. Все остальное, было погребено под кучами кирпича, боли и земли. Кое-где валялись вещи; разбросанные тряпки, мебель, разбитая в щепки, вывернутые и искореженные железные кровати. Рядом толпились люди, кто-то плакал, какая-то женщина низко по-утробному выла, раскачиваясь на коленях, но большинство из них просто молча стояли, в ожидании участкового, который должен был помочь с ночлегом и карточками.
Анна замерла от понимания беды - тети Вари, Варвары Степановны больше нет, как нет и их квартиры, нет комнаты, которую Анна с такой любовью совсем недавно отмывала к весне. Нет их с Сашей уютного стола… даже теплых вещей, в которые они кутались зимой, не было. Анна заплакала. Соня отошла и что-то спрашивала у седого милиционера, который тут же вместе с девушками из отряда дружины помогал вытаскивать вещи.
– Похоже, что наша тетя Варя не успела спуститься вниз, соседка говорит, что налет начался очень быстро, они даже толком ничего не взяли… Сюда снаряд угодил почти сразу.
Анна молчала, не двигаясь с места.
– Пойдем, пойдем Аня, - потянула замершую девушку Соня, – В госпиталь пойдем. Там переночуем.

12 мая 1942 года поселок Урицк, узловая станция Лигово. 17 км до Ленинграда.
Девушка распахнула маленькое оконце и тут же упрямая весна дунула ей в лицо громким, настырным криком вороны и безудержной трелью капели. Где-то гомонили голоса, перекрикивая надоедливый, пьяный хохот и ей стало противно. Откинув тяжелую косу, она закрыла окно, выгоняя весну назад, на улицу, и уставилась колючим взглядом в маленькое зеркальце, что висело на стене, отражая красивую выгнутую бровь и краешек бледной щеки.
Резидент, которого она ждала еще на прошлой неделе, не явился, не было даже сигнала, что он задержится, и Полина ломала голову, что теперь ей делать. В поселке она могла оставаться столько, сколько понадобиться, но она должна доставить информацию вовремя, иначе придется объяснять причину задержки. А она этих причин и сама не знала.
На Ленинград с приходом весны было предпринято очередное наступление, которое захлебнулось в упорном сопротивлении. Но в Центре считали, что на лето немецкое командование готовит сразу несколько наступлений по разным направлениям. Полина владела информацией, что на юге страны скапливаются ударные части СС и Люфтваффе*. А значит, здесь, на северо-западе должен быть отток частей, и резидент должен подтвердить эту информацию, за одно, указав какие именно части с каких направлений будут переброшены на юг.
В дверь постучали громким, бесцеремонным стуком, и старуха, юркнув из-за печи, посеменила открывать дверь. В сени ввалилась пьяная компания немецких офицеров и на ломанном русском потребовала водки. Полина давно перестала бояться этих окосевших до одури, с похабными улыбками непотребных солдат вермахта. Стерев с лица брезгливость, девушка повернулась навстречу вошедшим немцам и, положив руку на свое бедро, делано удивилась:
– А я-то думала, что вас теперь до воскресенья не увидишь, а вы тут как тут. Неужто водки опять?
Какой-то немец, услышав ее голос, потащился к ней, раскинув руки и что-то приговаривая на немецком, который Полина до сих пор понимала через раз. Она смеясь оттолкнула его руки и, обойдя его, пошла к двери. И пока бабка возилась с бутылками, девушка, накинув теплый платок на плечи, вышла в распахнутую настежь дверь.
На крыльце приятно пахло солнцем и теплом, и отвратительно воняло немецким пьянством. Полина повела плечами, собираясь спуститься вниз, как вдруг на плечо ей легла тяжелая мужская рука, и заплетающийся голос на сносном русском пропыхтел:
– Не желает ли фрейлин украсить нашу приятную компанию?

Он увидел ее сразу, как только немытый мальчишка указал ему дом. Она стояла на пороге в проеме входной двери, как в раме дорогой картины. Шуллер застыл на мгновение, не веря своим глазам, это была ОНА.
Высокая с длинной косой девушка была по-настоящему хороша, ее не портила даже излишняя худоба, которая угадывалась в складках ситцевого платья. За ее спиной, в доме голосили сразу несколько пьяных мужчин, то ли споря, то ли радуясь новой порции алкоголя. Шуллер успел подойти к самой калитке, когда из дома вывалился офицер и, закинув не ее плечо руку, что-то прохрипел на ухо девушке.
О! как блеснули ее глаза… Как вздернулся гордый подбородок, как повела она плечом стряхивая с себя чужие руки, и как обманчиво мягкая улыбка легла на ее губы, когда повернула к нему свое лицо. Шуллер не мог отвести глаз, забыв даже о том, зачем его послал умный берлинский выскочка.

* - Люфтваффе - воздушное отделение немецкого Wehrmacht во время Второй мировой войны.


Дея 2016 год
«Красная звезда» 22 июня 1942 года*
«Мы возьмем Петербург, как мы взяли Париж», — писала прошлой осенью газета «Берлинер берзенцайтунг». Глупые слова! Немцы никогда не брали Парижа.
Париж им сдали предатели. Немцы вошли в Париж, как входит приезжий в гостиницу, – перед ними распахнулись все двери. А Ленинград не гостиница, Ленинград – крепость, и немцы не вошли в Ленинград. Осенью обер-лейтенанты обсуждали, где они разместятся: в Зимнем дворце или в гостинице «Астория». Их разместили в земле.
Немцы особенно ненавидят Ленинград. Для них этот город – символ русской мощи. Никто никогда Ленинграда не завоевывал. Из Петербурга русские диктовали мирные условия побежденному Берлину. В Петербург приезжали немецкие колбасники и немецкие парикмахеры, кормились с русского стола. Но когда в восемнадцатом году на Петроград двинулись немецкие генералы, рабочие Питера их встретили хорошим пулеметным огнем.
В немецком военном учебнике сказано: «Ленинград не защищен никакими естественными преградами». Глупцы, они не знали, что Ленинград защищен самой верной преградой – любовью России.
Немцы захотели отомстить Ленинграду. Они ранят его изумительные памятники. Они убивают его женщин и детей. Они стараются задушить неукротимый город. Но Ленинград не один. С Ленинградом – Россия.
***
За раны Ленинграда гитлеровцы ответят на Рейне и на Одере. Еще раз по врагу, защитники Ленинграда! К вам на помощь идут сыны России, корабли мира, самолеты свободы. За Ленинград мстят английские летчики, на Ленинград работают рабочие Урала. За Ленинград воюет Россия. Века будут немцы проклинать тот час, когда припадочный ефрейтор привел их к берегам Невы. Века будут вспоминать наши внуки ваши подвиги, защитники Ленинграда!
Илья Эренбург ** 1942 год».

(тема Сони)
(Secret Garden - Нежность души)
Анна вздохнула и опустила на колени газету. Спать хотелось ужасно, вторые сутки без сна совсем лишили ее сил, а раненные все прибывали и прибывали. После мартовской Любанской операции немцы мстили особенно жестоко. Обстрелы на фронте теперь были постоянные, круглые сутки. У защитников города не было и трех часов тишины, перестрелки не смолкали неделями и в город потянулись разбитые трехтонки*** с раненными.
С началом летних каникул Анна официально работала вольнонаемной в госпитале. Теперь они вместе с Соней и Сашкой делили дальний угол, отгороженный от соседей простыней и огромным, дореволюционным шкафом в большой палате на полсотни человек. В их уголке стояла одна-единственная кровать, на которой они спали по очереди. В последние дни там дремал только один Сашка, потому что Соня не выходила из операционной, а Анна дежурила в палате.
На прошлой неделе Соня получила второе письмо от матери, которая кочевала где-то на Северо-Донецкой дороге, перевозя раненных, в пока еще безопасные Минеральные воды*****. Новостей письмо почти не содержало, кроме главного – мама жива и борется. От Андрея не было никаких вестей, а вот о Наташе Мария Алексеевна аккуратно написала, что встречала знакомых и знает, что Наташа теперь, где-то в Польше.
Она умолчала от дочери, что уже полгода невестка, веселая красавица Наташа находится в Майданеке****.
Немецкий лагерь Майданек по первоначальному замыслу должен был стать «универсальным» лагерем. Но после захвата в плен большого числа бойцов Красной Армии, попавших в окружение под Киевом, его было решено перепрофилировать в «русский» лагерь. Но к декабрю 1941 года из-за голода, тяжелейшей работы, а также из-за вспышки эпидемии тифа умерли почти все узники, и лагерь утратил «национальную» ориентацию, в него стали свозить для уничтожения не только военнопленных, но и евреев, цыган, украинцев и поляков.
Наташа выжила в том аду. Еще до поступления в лагерь отбирались самые здоровые и работоспособные женщины, которых отправляли в пошивочные цеха и для сортировки личных вещей, конфискованных у вновь прибывающих арестантов. Наташа попала в другую группу, специально отобранных молодых и красивых девушек, которых готовили для выполнения функций прислуги и личных рабынь эсэсовцев.

(тема Владимира)
(Alfred SCHNITTKE - Полет)
27 июня 1942 года Ленинградский фронт, полоса обороны 18-й армии группы армий «Север».
Расположение штаба 11-й немецкой армии.
Суета, царившая, на первый взгляд, в только что прибывшем на новое место штабе 11-й немецкой армии, на самом деле была четко отлаженной работой по оперативному развертыванию всех штабных служб и необходимых для их работы технических средств. Мантштейн, стоя у окна, наблюдал, как связисты устанавливают и закрепляют большую антенну основной штабной радиостанции, одновременно протягивая силовые и телефонные кабели. Другая группа солдат уже разгружала с подъехавшего грузовика большую маскировочную сеть, которую они тут же начали разворачивать для скрытия от воздушного наблюдения штабных машин и позиций своей зенитной артиллерии.
Раздался негромкий стук в дверь. Фельдмаршал обернулся – на пороге помещения стоял начальник оперативного отдела штаба армии Вольфганг фон Корф
– Проходите, Корф. Нам есть что обсудить, - Манштейн предложил ему пройти к столу, сам заняв место рядом. Штурмбанфюрер достал из портфеля свежую карту, расстелил её перед командующим армией и, взяв в руку карандаш, начал доклад.
– По плану предстоящей операции, 11-я армия должна занять северную часть фронта, которую сейчас обороняет наша 18-я армия. Отведенный армии участок будет состоять из полосы южнее Ленинграда, где собственно должно развернуться наступление.
Корф прочертил на карте линию, проходившую по берегу Невы от Ладожского озера до юго-восточных подступов к Ленинграду, – И из полосы, которая охватывает длинный участок по южному берегу Финского залива, еще удерживавшийся русскими в районе Ораниенбаума, - переведя острие карандаша на занятую дугу советского плацдарма к западу от Ленинграда.
– Таким образом, у 18-й армии останется лишь задача удержания восточной части фронта, по Волхову.
– Какие силы в итоге будут подчинены нашему штабу? - согнувшись над картой, спросил Манштейн.
– Кроме выделенной нам мощной артиллерии, включая доставленную нами из Севастополя, нам должны быть подчинены 12 дивизий, в том числе испанская «Голубая дивизия», одна танковая и одна горнострелковая дивизии, а также бригада СС. Из этих сил две дивизии занимают оборону на Невском фронте и ещё две на Ораниенбаумском. Таким образом, для наступления у нас будет порядка девяти с половиной дивизий.
– Какими силами в районе Ленинграда оперирует противник?
– По данным нашей разведки, русские в районе Ленинграда имеют 12 стрелковых дивизий, одну стрелковую бригаду, одну бригаду пограничных войск и одну-две танковые бригады. Однако их дивизии и бригады имеют меньшую численность, чем наши, хуже оснащены артиллерией и понесли большие потери в весенне-летних боях. С учетом того, что основные резервы русских сейчас идут в район Сталинграда и Кавказа, думаю, им сейчас нечем будет усилить свои войска на фронте группы армий «Север», что должно благоприятствовать планам нашего удара.
Он умолчал о еще 7 стрелковых дивизиях, разбросанных на протяжении всей линии обороны города, и намеренно занизил силы Красной Армии, прекрасно понимая, чем грозит немцам недооценивание противника.
Штурмбанфюрер указал на линию советско-финского фронта на Карельском перешейке.
– Здесь у русских не менее пяти с половиной дивизий. Нам крайне необходимо знать, что финны сковали их на этом участке. И когда они начнут наступление на Ленинград с севера.
– Мы отправляли подобный запрос в главную финскую ставку через нашего представителя, генерала Эрфурта. К сожалению, финское Главное командование отклонило наше предложение, - вздохнул полковник, – Генерал Эрфурт объяснил эту точку зрения финнов тем, что Финляндия с 1918 г. всегда придерживалась мнения, что её существование никогда не должно представлять угрозы Ленинграду. По этой причине участие финнов в наступлении на город полностью исключено.
Корф задумался. Отсутствие поддержки финнов, уменьшение числа дивизий армии «Север» для оказания помощи группе армий «Центр», сильно усложняло немцам задачу штурма города и делало его практически неосуществимым предприятием.

8 июля 1942 года Ленинград.
Ему необходимо было передать полученную информацию и передать срочно, но Шуллер больше для этой миссии не годился, по совершенно непонятным причинам тот стал крайне невнимателен к службе. За последнее время он трижды перепечатывал доклад командующему, а в бумагах Ганса Баума делал такое бесчисленное количество ошибок, что становилось абсолютно понятно, что Шуллер думает о чем угодно, только не о работе. Кроме того, он пять раз без видимой надобности уходил в поселок. Корфа это настораживало, и он все больше беспокоился о своей связной, Полина находилась в слишком уязвленном положении.
Но теперь и Полина не годилась. Финские документы из канцелярии и карты с расположением немецких дивизий надо было передать лично в руки Седому, тот сумеет их переправить в Москву.
Именно поэтому, рискуя вызвать ненужные подозрения немецкого командования, Владимир Корф снова оказался в Ленинграде.

Он опять не узнал город, лето преобразило его, укутав в зелень парков. На улицах дребезжали веселые трамвайные звонки, на улицах ходили люди. Ленинград, казалось, живет своей обычной, повседневной жизнью, как сотни других городов, где не грохочут канонады, где нет ночных налетов и нет этого постоянного, неотступного голода.
Но даже сейчас, не смотря на прибавки, которые за последние месяцы делались уже несколько раз, ленинградцы чувствовали на своих улицах, в своих домах ежеминутное, страшное присутствие костлявой, голодной смерти. Дети, которых встречал Владимир на залитых солнцем площадях, были истощены до последней степени, и не бегали, как это должно делать в их возрасте, а медленно шли, как старички, опираясь на палки. Подростки, что посильней, помогали на грядках, тут же, что разработали во дворах. Ездили машины, встречались дежурные патрули.
Его пару раз остановили и, проверив документы, посоветовали короткую дорогу.

7 июля 1942 года Ленинград.
Ночью у Саши поднялась температура, и Анна, переглянувшись с Соней, отправилась за Ильей Петровичем. Доктор, послушав хриплое, тяжелое дыхание мальчика, вынес приговор:
– Круп.
– Это опасно? - Анна не могла поверить, что именно теперь, когда наступило лето, и когда голод понемногу ослаблял свои мучительные тиски, мальчик заболел.
– Опасно, - согласился доктор, – Но при должном уходе, ребенок может поправиться. Его надо изолировать, необходимы тепло и уход, - Штерн грустно покачал головой, – Но в нашем случае отдельных палат нет…
– Я заберу его, - быстро сказала Анна, – Саша должен жить, понимаете? Я обещала его матери.
– Вам надо отдельное помещение, лекарства, какие найду, я вам дам, но главное, - негромко сказал врач, – Анна, его нужно, как можно чаще поить и кормить. Это приостановит обезвоживание организма.
– Куда ты собралась, Аня? - спросила Соня лихорадочно собирающуюся подругу.
– Я знаю, куда мне надо идти, - ответила та, укутывая в одеяло ребенка.
– Подождите до утра, я скажу Григорию, чтобы отвез вас на нашей машине, - остановил ее доктор.

(тема Анны)
(Darin Sysoev - Свет)
Это была обычная, профессорская квартира с тяжелыми, бархатными гардинами зеленого цвета и крупной золотистой бахромой. Большие книжные шкафы и тонкий фарфор все еще стояли на своих местах, так никем и не потревоженные. За прошедший год, сюда никто не входил и не нарушал тихих воспоминаний и снов, что поселились здесь после кончины хозяина. Анна не приходила. Здесь ей было нечего делать без того, кто ушел отсюда, казалось, навсегда.
Теперь же, распахнув дверь, и пропуская вперед старенького Григория, который нес Сашу на руках от самой машины, Анна остановилась на пороге.
– Так куда ложить-то? - спросил санитар, растерявшись в разветвлениях коридора.
– Сюда, - позвала его девушка, распахивая дверь в комнату Владимира.
Здесь все еще лежала пыль, что помнила его, книга, что оставил на полке, часы, что позабыл завести. Стул, так же был придвинут к столу, как будто хозяин вышел на полчаса, и должен скоро сюда вернуться.
Анна провела пальцами по краю письменного стола, за которым они столько раз сидели вместе, решая арифметику, что сейчас ей показалось почти святотатством, что она посмела нарушить покой этой комнаты.
Григорий давно уже ушел, Саша, тяжело дыша, беспокойно спал на кровати, куда его положил мужчина. А Анна не могла справиться с безудержными слезами, что капали и капали ей на руки.
«Я вернусь. Слышишь? Я обязательно вернусь», - сказал он тогда, и она поверила. Она беспечно поверила и отпустила его… единственного, любимого.
– Господи, как мне жить теперь? - сползая по стене вниз, беспомощно спрашивала она молодую, красивую женщину, что смотрела на нее с портрета.

* – книга И.Г. Эренбурга «Война. 1941-1945»
Крепость России
** – Илья Григорьевич Эренбург – русский прозаик, поэт, публицист, переводчик с французского и испанского языков, фотограф и общественный деятель. Личный враг Адольфа Гитлера.
Илья Григорьевич Эренбург
*** – трехтонка – первый автомобиль УралЗиС-5
**** – Майданек
***** - 14 июля 1942 года гитлеровская авиация произвела массированный налёт на станцию Должанская Северо-Донецкой дороги. Путь военно-санитарных поездов теперь проходил через Зверево, Ростов, Батайск в Минеральные Воды.
Железнодорожники в Великой Отечественной войне
дополнительная литература – "Огненное сияние"


Дея 2016 г.
12 июня 1942 г. Москва. Кремль.
– Основные силы Ленинградского фронта находятся здесь, от города Урицка до Ладожского озера, - указательный палец генерала Хозина прочертил по карте линию и остановился на разделении между берегом и водой, – На левом фланге в 30-километровой полосе вдоль правого берега Невы до Ладожского озера заняла оборону 67-я армия, в районе Московской Дубровки. Волховскому фронту остается 300-километровая полоса от Ладожского озера до озера Ильмень, - рука генерала вновь указала направление на карте.
– Таким образом, - тут же продолжил генерал Говоров, – На правом крыле против шлиссенбургско-синявинского выступа остаются 2-я и 8-я ударные армии. Со стороны противника в районе Ленинграда действует 18-я немецкая армия группы армий «Север» насчитывающая около 26 дивизий. Её поддерживает авиация 1-го воздушного флота.
Оба генерала сейчас вели этот доклад перед ставкой главнокомандующего, как партию в теннис, ловко дополняя слова друг друга. Главнокомандующий и его генералы склонились над картой и рассматривали расположение обеих армий.
– На Карельском перешейке находится группировка финских войск, имевшая в своём составе более четырех дивизий, - снова вступил Михаил Семенович Хозин, – Наиболее плотную группировку войск противник имеет на Шлиссельбурге косиня-винском выступе. Здесь, - он указал на сером поле карты нужную точку, – В первой линии пять дивизий, до 700 орудий и миномётов, около 50 танков и штурмовых орудий. Ещё четыре дивизии составляют оперативный резерв.
– Так ви считаете, что фины все-таки вступят в войну? - поинтересовался низкий голос с ярким южным акцентом.
– Мы не можем полностью исключить такую возможность, - вытянулся в струнку генерал Говоров, встречая пристальный взгляд темных, опасных глаз.
– А вот Александр Христофорович утверждает, что финов нам бояться нэ стоит… Так я говорю, товарищ комиссар?
– Так точно! - тут же бодро откликнулся начальник I управления НКГБ, – Мы имеем точные данные, что со стороны Финляндии наступления на Ленинград не будет. Разведка донесла, что финские части останутся стоять на своих позициях, но в боевые действия вступать не станут ни при каких условиях.
– Это точно? - Говоров захлопнул свою папку и встретился взглядом с Александром Христофоровичем.
– Абсолютно точно, Леонид Александрович, - сдержанно улыбнулся комиссар.

(тема Ленинграда)
(John Williams - Schindlers List)
8 июля 1942 года Ленинград.
Улица была разделена странным, каким-то совершенно фантастическим образом – с южной стороны почти не уцелело ни одного большого здания, и простреленные их стены с черными проемами окон создавали жуткое и страшное впечатление, за то на противоположной стороне улицы, там, где был его дом, все здания стояли почти не тронутыми. Правда, кое-где окна сиротливо пустели без стекол, а стены были побиты рикошетом снарядных осколков, но в целом выглядели тут здания неплохо, на фоне противоположной стороны
Теперь Владимиру казалось, что даже зимой он ориентировался тут лучше; тогда среди сугробов и замерзших трамваев, он смог различить свой дом. Теперь же в этих завалах камней и балок он не мог понять, где и какие стояли здания. Вдруг, вместе с этой мыслью на него накатила такая волна ужаса, когда он понял, что там, напротив кондитерской, за углом стоял другой дом из красного кирпича с большими окнами и нарядной парадной, что от судорожно дернувшегося сердца, мужчина споткнулся и остановился, не в силах больше сделать ни шага.
Там жила Анна. Это был ее дом. А теперь на том месте одиноко высилась уродливая стена, над грудой кирпича и пепла. На секунду ему стало страшно, так страшно, как, кажется, не было за все эти годы. Липкий, холодный ужас зазмеился по спине, подкрадываясь к сердцу, и Владимир понял, что если сейчас же он не возьмет себя в руки, то больше просто не сможет контролировать себя. Постояв несколько секунд и кое-как справившись с собой, мужчина направился к своему дому, там должны быть соседи, люди должны ему помочь, они должны сказать, когда был налет и должны вспомнить жильцов, и тогда он найдет, он обязательно найдет ее.

Утро началось, как обычно, с содовой ингаляции и горячей ванной для ног. Соду Анне дала все та же Соня, но и здесь, на кухне девушка смогла отыскать на полке целую коробочку, что стояла почти нетронутой с самого начала войны. Уложив после процедуры мальчика в постель, и хорошенько его укутав, Анна открыла в комнате окно, давая возможность ребенку дышать свежим, теплым воздухом, и пошла готовить завтрак. Через полчаса накормленный и утомленный ее хлопотами Сашка листал старый атлас, разглядывая яркие иллюстрации. Время двигалось к обеду, и Анне необходимо было съездить на рынок – молока совсем не осталось, а Сашке оно было необходимо. Поэтому решительно сняв мамину цепочку, единственное, что еще осталось у нее, Анна пошла переодеваться.
Теперь весь ее гардероб состоял из того синего шелкового платья, которое так любила мама, и форменной юбки с двумя несуразными кофтами, которые ей выдали в госпитале. Сняв с себя старый домашний халат Иван Ивановича, девушка быстро натянула одежду и заглянула в комнату к мальчику. Сашка только что задремал, и Анна нерешительно остановилась, боялась оставить его одного в квартире. К тому же стрелки часов неумолимо приближались к полудню, возможен был очередной налет на город. Без нее Сашка не спуститься в бомбоубежище, эта мысль остановила ее на пороге, и девушка присела в коридоре на скамеечку, сжимая в руках сумку.
Вдруг в тишине квартиры тихо и аккуратно заворочался ключ в замочной скважине, и Анна не сразу поняла, что кто-то пытается открыть входную дверь, которую она по блокадной привычке не заперла. Насторожившись, она поднялась и беспомощно оглянувшись по сторонам, вдруг испугалась. Неужели мародеры, все еще грабят квартиры? Что ей делать, у нее же Сашка? Но и позволить чужим людям забраться в дом, где лежит больной ребенок, где все еще жили дорогие ей воспоминания, она не может, она будет защищаться!
Нашарив рукой табурет, на котором только что сидела, девушка подошла ближе к двери

Когда в феврале он пришел сюда и смог в этом хаосе, в этом ледяном аду увидеть ее, Владимиру почудилось, что все это нереально, что ему это только приснилось, что ничего он на самом деле не видел, а все выдумал его утомленный, измученный мозг, да воспаленное войной воображение. Столько лет! Столько долгих, мучительных лет… разные люди, другие страны, чужой язык – ему казалось, что все вокруг должно измениться, как изменился он, что все должно было стать другим, неузнаваемым, потерявшим свой прежний облик. Но нет, небо осталось, город остался и она осталась такой же, словно не прошло столько лет, словно не было этой боли расставания, этих лет одиночества, этой мучительной тоски. Она шла с сыном, все такая же тонкая, светлая, юная и Владимир знал, что ни за что не подойдет, не разрушит ее мир. Жизнь его девочки, его Ани сложилась без него, и он не вправе теперь разбивать все.
И тогда он пошел домой.
Их квартира была закрыта на ключ, а в блокадном Ленинграде двери не замыкали, но он хотел прикоснуться к отцу, к себе настоящему, к своим книгам в привычной с самого детства комнате, к портрету матери, и он вошел.
Здесь точно никто не жил с самого начала войны. Отец, видимо, уехал из города, а больше сюда никто не входил. Он тогда просидел в кабинете у отца целый час, рассеянно рассматривая молодые, родные лица на старой фотографии.
Теперь он шел домой с одной мыслью – надо забрать их оттуда. Тогда он не подумал и оставил их одних в большом заброшенном доме, но теперь он вернулся и они будут с ним.
А потом он займется единственно важным делом – он отыщет ее и ее мальчика.

Дея 2016 год
(тема любви)
(Ennio Morricone - For love one can die)
8 июля 1942 года Ленинград.
Странно, дверь на все его усилия не поддавалась. Повернув в замке ключ, который он вынул из-под плинтуса, куда они с отцом его вечно прятали, приналег плечом, и вдруг понял, что квартира не заперта. Владимир нахмурился, неужели в его доме теперь живут чужие люди?
Толкнув дверь, он ничего не увидел. Темнота в прихожей всегда скрадывала солнечный свет, а тяжелые гардины мешали разглядеть пространство. Отодвинув в сторону пыльный бархат занавески, он увидел табурет, почему-то на уровне своих глаз, и быстро пригнувшись, испуганное, родное личико. Маленькая, отважная девочка, такая смелая, такая несгибаемая, закаленная в бомбежках, опаленная пожарами, вынесшая лютую стужу и свирепый голод, оплаканная всеми балтийскими дождями и все равно выстоявшая ради жизни, ее ли он искал? О ней ли были все его мечты? Та далекая и невообразимо прекрасная его фея не имела этих измученных, темных глаз, этих худых, еле живых рук и уж конечно те волосы, светлые, как солнце и легкие, как ветер не были похожи на эту выцветшую, туго стянутую в узел косу.
Пока он растерянно соображал, что она тут делает, и как могла оказаться здесь, Анна, не произнося ни звука, тихо стала оседать. Слабые руки безвольно повисли, позволяя табуретке упасть на пол, а сама девушка только распахнув глаза, что то пыталась сказать, и все опускалась и опускалась ниже. Он подхватил ее на руки, не дав коснуться пола. И вдруг сам не смог поверить, что все это происходит сейчас с ним, в эту самую минуту.
Эта была абсолютно точно реальность, он чувствовал на руках легонький вес ее тела, исхудавшего и хрупкого, он чувствовал мягкое тепло ее кожи, укрытое плотной тканью одежд, он видел ее бледное лицо с дрожащими ресницами и легкими тенями у глаз, и все равно не мог осознать, что это она.
Тут. С ним. В его доме. И удерживая ее на руках, понимая, что она замужем, что она мать не его ребенка, был счастлив, как дурак, стоя посреди прихожей, и улыбаясь глупой, совершенно идиотской улыбкой. Наконец, девушка вздохнула, и к Владимиру вернулось сознание. Он прошел в гостиную и остановился. Отпускать ее не хотелось. Она была невесомой, как пушинка, ее маленькое тело почти ничего не весило, и он сел на диван, не отпуская рук и усадив девушку к себе на колени.
Светлые волосы собраны в пучок, и только воздушные паутинки отдельных прядок выбились и распушились у виска, тонкая жилка на шее бьется пульсом, почти прозрачные пальчики, истаявшие настолько, что казалось, просвечивают хрупкие косточки – Владимир от всего этого не мог отвести глаз. Анна еще раз вздохнула, и ресницы дрогнули, открывая темную синеву взора. С секунду она молчала, словно не понимая и не узнавая его, а потом тихо прошептала:
– Неужели это ты? - и холодная, какая-то бестелесная ладошка легла ему на щеку.
– Это я, родная, я, - прижимаясь лицом к этой ладошке, так же тихо пробормотал мужчина.

После полудня пришли машины с ранеными, и в палатах опять пришлось тесниться. Соня, как и всегда, была занята в операционной, не имея и пяти минут на отдых. Ноги ныли свинцовой тяжестью от многочасового стояния, спину ломало, а в глазах рябило от запаха спирта, нашатыря и крови, но жаловаться она не собиралась. Бледный и хмурый Илья Петрович еле держался на ногах, а Вера Алексеевна только методично отдавала указания сестрам негромким, уверенным голосом, не допуская ни одного лишнего слова, ни единой посторонней реплики, что говорило о крайней степени усталости. Веру Алексеевну Соня побаивалась, как любая медицинская сестра. Девочки даже придумали ей обидное прозвище – Сычиха, за всегда неприступный и холодный вид, но хирургом она была первоклассным, это знали все. Не зря Илья Петрович прикрывал ее, не отправляя ни одного отчета о ее антисоветских анекдотах о руководстве страны и о коммунистическом строе.
Закончив зашивать рану, Соня опустила руки и покрутила головой, тихонько разминая усталую шею.
– Я выйду, Илья Петрович, - негромко сказала Сычиха, и сняла повязку с лица, кивнув Соне, – Заканчивайте.
– Конечно, - Штерн отошел от операционного стола, и присел в углу, заполнять карты.
Санитарки все еще копошились у раненного, а Соня привалилась к шкафу, с тоской понимая, что впереди еще долгие часы работы, на сегодня запланированы еще три операции, и это не считая экстренных, доставленных сейчас с фронта.
– Сонечка, посмотрите что там дальше, - попросил Илья Петрович не отрываясь от записей, – Скажите, пусть готовят, я через десять минут освобожусь.
Девушка вышла из операционной, на ходу стягивая перчатки и снимая повязку.
– Что тут? - спросила она санитарку, что разрезала грязные бинты на раненном, лежащем без сознания солдате.
– Осколочное. Легкое задето и правая нога совсем разбита, - не отвлекаясь, ответила женщина, смывая губкой пропитанную кровью грязь.
– Ампутация? - Соня тяжело вздохнула и подошла ближе, жалость резанула по сердцу.
– Да как знать, может, обойдется, если гангрены не будет, - санитарка убрала таз, и наклонившись, отвела светлую прядь волос с лица мужчины, – Пусть уж доктор постарается, жалко ведь лейтенанта.
– Господи, - тихо прошептала девушка и зажала рот рукой, – Миша! …

Анна с трудом понимала происходящее. Осознание того, что Владимир рядом, что он жив и вернулся, до сих пор пришло не в полной мере. Казалось, что это все еще жестокие игры ее рассудка измученного страшной войной и слишком долгим ожиданием. Она так давно и так отчаянно ждала, так верила в это возвращение, что порой ей казалось, что она променяла свою жизнь на тихое, безропотное ожидание.
И вот теперь он вернулся. Так просто и так обыденно.
Анна потерла лоб и открыла глаза, всмотрелась в его лицо и выдохнула:
– Все хорошо, я могу сесть.
Девушка попыталась встать, и Владимир тут же пересадил ее на диван, опустившись перед ней на колени.
– Анечка, это я… - прижался он лицом к ее рукам, – Я живой. И я вернулся.
– Господи, неужели это действительно ты? - тихо всхлипнула она и подняла его голову, провела по волосам и заглянула в глаза, – Это правда ты? Не снишься?
– Нет, правда, - Владимир целовал ее пальцы и улыбался, – Я так напугал тебя, что сам испугался…
– Еще бы, я думала, что сошла с ума…
Он снова уткнулся лицом в ее ладошки:
– Аня… Анечка, - прошептал он и замолчал, не умея справиться с накатившим чувством. На глаза наворачивались слезы, которые он не хотел ей показывать. Все сказала Анна:
– Поцелуй меня… Поцелуй меня, пожалуйста, - тихо попросила девушка и потянулась к нему.
И стало все равно все, что их разделяло, все, что пролегло между ними, главным осталась она. Первый поцелуй, что пришел вместе с волной нежности и подступивших слез закончился почти сразу же, как только соленая капелька соскользнула с ее ресниц и упала ему на щеку. Дальше навалился шторм, вихрь, который закружил, унося с собой все мысли и слова. Остались только нежные, прохладные губы, только слабые руки, что опутывали его, и Владимир уже ничего не хотел знать, ничего не хотел слышать, только бы она была рядом как можно дольше. Она была все такой же маленькой и такой же хрупкой. Холодные губки согрелись в его дыхании и теперь таяли под напором его губ, раскрывались навстречу, дарили себя. Нежные, невесомые пальцы скользили по волосам, опускались на шею, и ощущение этого, тоже ни с чем несравнимого чувства подталкивало к ещё большей страсти, словно он стоял на высоком берегу моря, а внизу кипело, шумело, катило сильными взмахами волн бескрайнее синее море.
Он на секунду оторвался от нее, и всмотрелся в запрокинутое лицо в своих руках, и хрипло выдохнул, – Анечка…
– Я люблю тебя, - прошептала она, и почти теряя сознание от его силы и решительности, снова потянулась к нему, и тут его обожгло. Мысль расклеенной иглой вошла в сердце и застряла там, скручивая от боли все тело.
– Аня… Анечка, а как же твой муж? - тихо, еле слышно спросил он.
– Какой? - удивилась девушка, все еще улыбаясь, – У меня нет никакого мужа, - и легко пожала плечом.
– Как нет? - нахмурился Владимир, – А сын? Этот подонок оставил тебя с ребенком?
В тихом голосе послышалась зарождающаяся ярость.
– Кто оставил? - Анне стало весело, и она опустила руки, которыми все еще обнимала его, – С каким ребенком?
И тут же догадавшись, весело рассмеялась, – Ты о Сашке, что ли? Глупый, - девушка снова обняла Владимира и прижалась к нему, – Я нашла его здесь, в городе в прошлом году. Его мать убили немецкие самолеты, и он остался со мной. Он стал моим сыном, - серьезно заглянула в его глаза, – Я люблю его, как своего родного ребенка, но… - Анна запнулась и стыдливо опустила ресницы, – Но он не мой. У меня нет, и никогда не было мужа… - бледные щечки слегка разрумянились, – Я ждала тебя.
– Аааня! - стоном вырвался выдох, и губы снова прижались к ее лицу, – Я так люблю тебя, маленькая.

– А потом? - спросил Владимир и притянул девушку еще ближе.
Он сидел на диване, уютно устроив на коленях Анну, и любовался тонкими ножками в плотных чулках, упиравшимися рядом в диванную подушку.
– А дальше я поступила на филологический, - сказала она и потерлась о его плечо.
– И ты совсем забросила музыку?
– Совсем, - согласно кивнула Анна, – За то я выучила немецкий.
– Зачем?
– Мне казалось, что так я буду ближе к тебе, Хочешь, я прочту что-нибудь?
Она попыталась встать, чтобы добраться до книг.
– Нет, - удержал ее Корф, и вдруг признался, – Знаешь, я не могу больше слышать немецкую речь.
– Расскажи мне, что-нибудь о себе, - негромко попросила Анна.
– Не надо, - вздохнул мужчина, еще теснее прижимая девушку к себе, – Я не буду ничего говорить, не потому что не доверяю. Просто не могу, - он потерся виском о ее волосы, – Понимаешь, чем меньше ты знаешь, тем в большей безопасности находишься.
– Multiplicando scientiam addat et laborem* - спросила она и ее синие глаза весело блеснули.
– Да, что-то в этом роде, - улыбнулся Владимир.
Было бесконечно трудно держать себя в руках рядом с ней, когда пальцы горят и покалывают от близости желанного тела, когда ладони сжимают тонкую талию, а нос дразнит знакомый, еле уловимый запах любимой женщины.
– Расскажи мне все, - пересиливая, заставил себя спокойно сказать Владимир, – Я хочу знать каждый твой день.
– Да нечего рассказывать, училась, потом работала. Потом… - она замолчала, и тяжело вздохнув, продолжила – В феврале 41-ого не стало мамы. Она давно уже неважно себя чувствовала, а тут совсем стало плохо. Сгорела за три недели, врачи сказали, что совсем ничего нельзя было сделать.
Анна замолчала, вновь переживая ту боль, и поплотнее прижавшись к нему, продолжила:
– Потом началась война, и я пошла копать окопы у города.
– Почему не уехала в эвакуацию? - вопрос был на самом деле глупый. Он знал ответ.
– Ты же знаешь, - Анна положила голову на его плечо и закрыла глаза, – Потом Иван Иванович заболел, и я почти жила здесь, в твоей комнате. Сердце у него всегда было не слишком хорошее, а тут война, карточки… от тебя нет писем.
– Когда его не стало?
– 25 августа. Я всю ночь была здесь, боялась оставить его одного, а утром решила сбегать на фабрику. Когда вернулась, ему стало плохо, он не пустил меня вызвать скорую, сказал, что нечего отвлекать врачей по пустякам… А к вечеру его не стало.
Она тихонько заплакала, – Ты прости меня, я задремала тогда, кажется, всего на минуту. Я все время держала его за руку, а он…
Владимир утешал ее, как маленькую, мягко поглаживая по спинке и прижимая к себе, а девушка все всхлипывала и всхлипывала, пока не затихла и не продолжила:
– После я не приходила сюда, не хотела нарушать покой твоего дома, но Сашка… Он разболелся совсем.
– Расскажи мне о нем. Как ты его нашла?
– Недели через две после Иван Ивановича, я поехала на работу. Не успела добежать до трамвайной остановки несколько метров, наверное, это меня и спасло. А Лиза, это мама Сашки, закрыла его собой. Знаешь, я не смогла отдать его в приемник. Он так и остался у нас, со мной и тетей Варей.
– А его отец? Ты нашла его? - она услышала, как в мужском голосе зазвенела ревность, или это она просто устала…
– Миша, - Анна отодвинулась от него и заглянула в серые глаза, – Он спас нас. Он и сейчас заботиться о нас, хотя ему приходится очень сложно, он же на фронте.
Она намеренно не стала рассказывать ему, как сама почти умерла, когда Миша вытащил ее из ледяных объятий смерти там, прямо на улице, как потом сам, недоедая, приносил им свой скудный паек, как писал им письма, выкраивая из недолгих часов сна короткие минуты, как поддерживал и опекал, заботясь не только о сыне, но и о ней. Не надо ему знать сейчас об этом. Потом, может быть, она скажет ему, что всей своей жизнью она обязана отцу Сашки.
– А недавно отыскалась Соня, она настоявшая медсестра, представляешь? Всего восемнадцать лет, а уже год на фронте. Была санитаркой под Ораниенбаумом, теперь вот в госпитале работает. Мы, когда наш дом разбомбили, в театре были. Соня билеты принесла. И когда дома не стало, она нас с Сашкой к себе в госпиталь забрала. Вот теперь я там и работаю, пока в школе каникулы.
Владимир смотрел и не мог насмотреться. Ее глаза блестели в сумраке комнаты, такие близкие, сотни раз представляемые и до сих пор повергающие его в трепет. Мужчина не мог справиться с комком, что застрял сейчас где-то в горле. Как рассказать ей, что он чувствовал, что пережил, что хотел забыть? Как рассказать, о том, что все это время, все годы, он не мог жить без нее, задыхался без ее голоса, без ее тепла, без такого простого, такого естественного чувства покоя, когда она рядом.
– Аааня, - на выдохе протянул Владимир и прижался головой к ней, – Я не могу без тебя. Оказывается, я совсем не могу без тебя жить…
– И я не могу, - тихо ответила девушка и замолчала, позволяя тишине заполнить комнату.
В разлитом безмолвии только часы нарушали этот покой, негромко отстукивая время. Вдруг Владимир вздохнул, и оторвавшись от нее, сказал:
– Я хочу, что бы ты уехала из города. Я не смогу жить, если с тобой что-нибудь случится.


* - «умножающий знания умножает печаль» (неточный перевод библейской фразы: - «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»

Дея 2016 года
(тема Ленинграда)
(John Williams - Schindlers List)
Военные действия летне-осенней компании 1942 года
Руководство Германии к лету 1942 г. основные усилия сосредоточило на южном крыле советско-германского фронта, делая ставку на захват нефтяных районов Кавказа и плодородных областей Дона, Кубани, Нижнего Поволжья, что позволило бы также втянуть в войну против СССР Турцию и Японию.
Москва же решила начать летнюю кампанию со стратегической обороны на центральном направлении, также распорядившись провести весной два наступления: первое в районе Харькова, а второе в Крыму. Оба имели своей целью срыв ожидаемого немецкого наступления на Москву.
5 апреля 1942 года Гитлер издал директиву № 41, приказывая вермахту провести операцию «Блау» – массированное наступление, имеющее целью захват к середине лета Сталинграда и богатых нефтью районов Кавказа; вслед за этим предполагалось взять штурмом Ленинград.
Первая операция с целью срыва летнего наступления немцев началась 12 мая 1942 года, когда Юго-Западный фронт маршала Тимошенко нанес удар по обороне группы армий «Юг» к северу и к югу от Харькова. Однако наступление Тимошенко захлебнулось. За несколько дней до того одиннадцатая немецкая армия, действовавшая в Крыму, дополнила нанесенный Советам ущерб, отразив наступление, начатое войсками Крымского фронта. 4 июля 1942 г. наши войска оставили Севастополь.
28 июня силы немецких 4-й танковой, 2-й и 6-й общевойсковых армий, а также сопровождавшая их 2-я венгерская армия, входившие в армейскую группу Вейхса, нанесли удар на левом фланге группы армий «Юг», сокрушив оборону Брянского и Юго-Западного фронтов. Стремительно прорвавшись к Воронежу на реке Дон, группа «Вейхс» затем развернулась на юг и двинулась вдоль южного берега Дона.
17 июля 1942 г. начался период Сталинградской битвы.

Летне-осенняя кампания 1942 года. включает в себя следующие крупные военные операции:
• Советское харьковское наступление (12-29 мая 1942 года)
• Битва за Крым и Севастополь (8-19 мая 1942 года)
• Немецкая операция «Блау»: наступление к Сталинграду и Кавказу (28 июня — 3 сентября 1942 года)
• Советское наступление на Синявино (19 августа — 10 октября 1942 года)
• Советское наступление на Ржев-Сычевку (3 сентября — 18 ноября 1942 года)
• Сталинградская битва (17июля 1942— 2 февраля 1943 года)

Немцы не смогли взять Ленинград летом, проведенное в августе 1942 года массированное наступление Ленинградского и Волховского фронтов на оборонительные порядки группы армий «Север» под Синявино застало немцев врасплох и чуть не привело к прорыву блокады. Только задействовав свежие силы 11-й армии Манштейна, группе армий «Север» удалось отбить Синявинское наступление Красной Армии. Это сражение настолько обескровило немецкую армию, что та лишилась возможности организовать последующее наступление для взятия города.

Первый период войны закончился в ноябре 1942 года, когда 6-я армия вермахта, испытывавшая невероятное истощение сил и полностью измотанная, дралась в развалинах, некогда одного из красивейших городов на Волге. Операция «Блау», а вместе с ней и большие надежды Гитлера на достижение в 1942 году решающей победы, рухнули на берегах великой русской реки.

(тема Сони)
(Ennio Morricone - La califfa)
12 октября 1942 года Ленинград
– И что же, вы бросите художественную академию? - вдохнув свежий осенний воздух, спросил Михаил
– Без всякого сомнения, - согласно кивнула девушка, и веселые бантики из белых бинтов легонько качнулись под косынкой.
Они неспешно шли по засыпанной листвой дорожке и негромко разговаривали. Такие мирные, тихие минуты, как эта, в госпитале выдавались крайне редко, поэтому и были так бесценны и так памятны.
– Ну, так же нельзя, Соня, - остановился Михаил, – Ну подумайте, ведь вы так мечтали стать художницей. Да и мне всегда нравились ваши этюды, а Мария Алексеевна говорила…
– Не надо о маме, - сразу же подняла серьезные, светлые глаза Соня и, помедлив, протянула ему руку:
– Простите меня, я не могу сейчас… о ней.
Мужчина прижал ее пальчики к своим губам и негромко сказал:
– Это вы меня простите, я бестактен.
Соня слабо улыбнулась, и они продолжили свою прогулку по больничному парку. Казалось, война сюда так и не добралась, но все равно девушка замечала облупленную штукатурку, заклеенные бумажными полосками стекла, высокие тополя, с пулевыми ранами на тонкой коре. Она вздохнула:
– Знаете, Михаил Александрович, я только здесь поняла, что по-настоящему важно. Важно то, какую реальную пользу я могу принести людям. Понимаете?
– Но ведь и живопись людям нужна не меньше, - Михаил снова остановился и взглянул на нее, – Послушайте, что я вам скажу… Вы должны писать, понимаете? Я видел ваши картины, у вас талант, Соня!
Девушка печально улыбнулась и опустила глаза, – Я всегда считала, что вы не замечали, что я тогда делала.
– Неправда, - Михаил легко выдохнул и запрокинул голову, наслаждаясь последним теплом балтийской осени, – Когда я только пришел в вашу семью, вам было кажется, чуть больше десяти… И вы были похожи на разбуженного, сердитого котенка.
Михаил пристально посмотрел на девушку и весело спросил: – Скажите, почему вы тогда так сердились на меня?
– Я сердилась на себя, - остановилась Соня, и словно чего-то смутившись, вдруг быстро проговорила, – Простите меня, Михаил Александрович, я должна идти.
– Миша, - поправил девушку он, – Вы обещали звать меня Мишей.
Согласно кивнув, девушка быстро пошла по тропинке, засунув кулачки в карманы своего белого халата. Опираясь на костыли, Михаил смотрел ей вслед. Сердце болезненно сжималось при виде ее стойкости и одиночества, он прекрасно понимал, что теперь Соня осталась совсем одна. Из некогда большой, дружной семьи теперь ни осталось никого кроме них и его маленького сына.

Эрик* – Алексу.
Из донесения Центру
Оборону шлиссельбургско-синявинского выступа осуществляют основные силы 26-го и часть дивизий 54-го армейских корпусов 18-й армии, численностью примерно 60 000 солдат и офицеров, при поддержке 700 орудий и минометов и около 50 танков и САУ.
Район между Ленинградским и Волховским фронтами наикратчайший (12–16 км), по-прежнему занят частями 18-й армии. Немецкое командование рассчитывает удержать позиции, прежде всего, за счет мощи своей обороны: большинство поселков являются опорными пунктами, передний край и позиции в глубине обороны огорожены минными полями, проволочными заграждениями и укреплены дзотами. Немецкая группировка значительно усилена танками**. Во-вторых, перемещения армии, в случае наступления, пришлось бы проводить на территории со сложным рельефом. Болотистая местность значительно затруднит перемещение тяжелых орудий и танков. И в-третьих, при анализе действий немецких фронтов выявлены явные ошибки командования, которые могут привести к большим потерям техники и людей.
Считаю необходимым начать подготовку к местному прорыву силами Лениградского и Волховского фронтами.

*- Юстас – позывной штандартенфюрера СС Штирлица (Исаева-Владимирова), мать, которого звали Олеся Остаповна Прокопчук, а Остап - украинский вариант имени Юстас (Евстафий).
Эрик / Эрика - древнегерманское толкование имени Вера. Вера – предполагаемое имя матери Владимира Ивановича Корфа.

** - именно в направлении Ленинградского фронта немецкое командование впервые применяло новые тяжелые танки Pz.Kpfw.VI (Sd.Kfz.181) , известные как «тигры»


Дея 2016 года
(тема Ленинграда)
(John Williams - Schindlers List)
24 октября 1942 года д Дубровка 200 км от Брянска
15 км до расположения 9-й немецкой армии группы армий «Центр»
Мелькавшие пейзажи ночного, спящего леса за окном автомобиля настраивали на безмятежность. Хотелось просто закрыть глаза и под мерно покачивающий ход спокойно уснуть, но расслабляться было нельзя. Здесь в Брянских, обманчиво тихих лесах было опаснее, чем под Москвой осенью 41-го года. Вот уж как почти год, тут в дубравах и нехоженых, дремучих зарослях был самый настоящий партизанский край. Тут воевали все, от старого беззубого деда до семилетнего мальчишки, едва выучившего грамоту. Воевали упорно, упрямо, так как умеют воевать только русские, сцепив зубы, не боясь боли, терпеливо шаг за шагом приближая свою победу. Они взрывали мосты перед немецкими эшелонами, у которых и так-то были большие проблемы с переходами на русские железные дороги, поджигали свои деревни, куда приходили немцы в надежде спокойного отдыха, устраивали засады на каждого мало-мальски важного немецкого офицера. И теперь, спустя год войны, немцы, наконец начали понимать, что здесь в глубоком тылу, где не было ни одного батальона Красной Армии, им, победителям Парижа и Варшавы, нельзя доверять никому, ни красивой русской девке, ни заморышу пацану, потому что и та, что другой им враг, самый настоящий, опасный, ненавидящий враг.
«Обидно будет погибнуть от рук такого же русского мужика…» - грустно подумал Корф, поудобней прислонившись виском к окну автомобиля и закрывая глаза.
– Далеко еще? - не открывая глаз, спросил он по-немецки водителя.
– Минут сорок, может быть чуть меньше, господин штурмбанфюрер, - лаконично ответил тот.
Вот и весь диалог за два часа пути. Корф намеренно избегал разговоров, не хотелось ему сейчас ни говорить, ни слышать немца, все его мысли остались там, в родном городе, в любимых руках.

– Мне надо идти… - тихо и обреченно шепчет он.
– Да… сейчас - тонкие руки все еще лежат у него на плечах и нет сил оторвать себя от нее.
– Дай мне слово, пожалуйста, дай слово, что уедешь.
– Но тогда мы потеряемся…
– Потом, когда все закончиться, мы вернемся сюда, и я найду, слышишь? Найду тебя, - ему, почему то важно сейчас уговорить ее, поэтому его ладони сжимаются на ее висках, поэтому он не дает ей отвернуться, и поэтому он так настойчиво заглядывает в ее глаза.
– Нет! - она судорожно качает головой и утыкается в его шею, еще сильней обнимая, – Я останусь здесь, я буду ждать тебя тут, в нашем доме. Я всегда буду ждать тебя! - клянется девушка и он понимает, она никогда не перестанет считать дни и надеяться на его возвращение.
– Нет, - выдыхает Владимир, – Нет… Я не хочу, - он снова поднимает любимое личико к себе, – Ты должна стать счастливой… Слышишь? Поклянись мне, что ты станешь счастливой, даже если без меня…
Она вздрагивает, и еще крепче прижимается к нему, и что-то бормочет, и не разобрать слов. Плачет, захлебываясь своими словами, и все сильней прижимается, и нет сил утешить ее, и нет сил сейчас уйти, и все сейчас на разрыв, на излом и невозможно что-либо сделать, потому что это выше их сил, выше любви.
Это отголосок смерти.
Он пытается скрыть слезы, она не должна их видеть. Она не должна знать, как ему тяжело, она не должна даже догадываться, что ему что-то угрожает.
– Аня, послушай меня, послушай меня, родная.
Он несильно встряхивает ее, и она понимает, успокаивается и смотрит на него своими синими, невозможными глазами.
– Аня, я сделаю все, все, что от меня будет зависеть, чтобы вернуться. Ты это знай. Я никого так сильно не любил, ты моя жизнь, и я всегда, до последнего своего вздоха буду стремиться к тебе. Но… - он переводит дыхание, – Если вдруг так случиться, что я не смогу вернуться… Если так будет, то… Послушай!
Он снова резко дернул ее, потому что она, как пойманная птица забилась в его руках, а теперь нельзя. Теперь надо сказать все.
– Ты пропишешься здесь. Сейчас, потому что потом это будет сделать очень сложно. Ты останешься жить здесь, - Владимир строго смотрит на нее и заставляет ее внимательно слушать, – Там, в кабинете отца, в столе в нижнем ящике, найдешь шкатулку, это то, что теперь уже не нужно ни маме, ни отцу. Продавай по чуть-чуть… лучше ювелирам. На рынок не ходи. Этого должно хватить на два – три года, если экономить. Если получиться выехать – уезжай. С сыном уезжай. И помни, я всегда, где бы ты ни была, всегда найду тебя… даже не краю земли.
Не надо бы теперь вспоминать ее, маленькую, тоненькую… такую родную, и такую бесконечно далекую. Он знает, что умрет с этой щемящей нежностью к этой девочке, что ему суждено до самой смерти помнить ее лицо, ее руки. Он никогда не освободиться от этого чувства, которое въелось в него, вжилось, срослось с кожей вписалось в кровь и теперь она, стала такой же неотъемлемой его частью, как отец, как мать. Она не жена ему, но та невидимая нить, что связала их прочнее любой силы, что захочет у него отобрать ее.

(тема Полины)
(S. Rachmaninov - Vocalise)
15 ноября 1942 года
П. Урицк, узловая станция Лигово, 17 км до Ленинграда
Руки были разбиты и связаны за спиной так, что утереть залитый кровью глаз было невозможно. Полина застонала и попробовала перекатиться набок, в надежде унять боль, но боль не утихала, а разгоралась с новой силой, охватывая все тело. Теперь Полина ждала только одного – утра. Утром должно все закончиться, утром больше не будет боли, не будет страха, не будет всего того, что связывало ее тут. Девушка стиснула зубы. Дожить бы… дотерпеть.
Дверь в подвал с грохотом открылась, и к ногам упало еще одно тело, видимо такое же истерзанное, как и ее.
Ублюдки, пьяные выродки, им все еще мало!
Полина попыталась поднять голову и рассмотреть еще одного узника, это оказался мужчина. Странно, мужчина, одетый в немецкую форму...
«Провокатор» - мелькнула в голове догадка, и тут же затаилась, потому, как мужчина застонал и, что-то пробормотав на немецком, пошевелился. Его руки были не связаны, потому он, повозившись на полу, охнув сел и обвел подвал мутным взглядом.

Ночью Шуллер снова сбежал и теперь насвистывая, шел по знакомым лесным тропинкам. Настроение у него было отличное, и мужчина даже прибавил шагу, чтобы поскорее добраться до поселка. Он не знал, что дома он уже не застанет Полину, он не знал, что всех, кто приходил к ней за водкой, уже вторые сутки пресуют в гестапо, он не знал, что девушка, которая так обворожительно смеялась и была так беззаботно-весела на самом деле связная партизан и за ней уже четыре месяца гонялась специально созданная разведывательно-диверсионная группа под условным названиемм «Унтернемен Цеппелин»*.

– Фрейлейн! - узнав в сумраке подвала длинную косу и очертания женского тела, бросился к ней Шуллер. Подняв и кое-как усадив ее, он попытался развязать ее руки.
Он что-то быстро бормотал по-немецки, и Полина не вслушивалась в слова. Какая разница, что болтает этот провокатор? Она все равно утром умрет.
– Фрейлейн, - немец сумел отвязать одну ее руку от другой, и плечи заныли, покрываясь сотнями невидимых иголок, подступившей судороги.
– Как? Как? - немец был похож на всполошенную курицу, повторяя единственный вопрос, который знал по-русски, и Полине стало вдруг смешно. Она разлепила разбитые губы и попыталась улыбнуться. Его бормотание и глупые попытки освободить ее вызывали скорее смех, чем серьезные вопросы, зачем он это делает. Наконец он сел и уставился на нее, стараясь различить в темноте ее лицо. Полине надоела его никчемная забота и она, оттолкнув от себя его руки, прохрипела:
– Убери руки, ублюдок.
Видимо, он не знал значения последнего слова и потому, радостно заулыбался, заслышав ее голос.
– Та, та… Карл, - представился он, и Полина вспомнила его. Он был одним из тех, кому вечно требовалась водка, чтобы не сдохнуть от страха на этой войне. Это был забавный немец, не приставал к ней с пошлыми предложениями, не хватал за подол платья, но вечно смотрел так, будто на ней росли розы. Смотрел удивленно и почти восторженно. Ей было и смешно и забавно, от этого взгляда. Иногда он приносил ей какие-то конфеты, завернутые в кулек немецкой газеты, иногда начинал говорить что-то, смутно напоминавшее стихи. Старуха, что жила вместе с ней в доме, брезгливо морщилась и семенила прочь, прихватив конфеты, которые Полина никогда не ела.
– Я помню, не дура, - сердито сказала Полина, стараясь не морщиться от боли.
Прошлый вечер у нее выдался на удивление оживленным. Сначала ее били так долго, что пару раз девушка теряла сознание, потом топтали кованными немецкими сапогами, потом, видимо основательно устав, жгли кожу железом.
Она делала вид, что и в самом деле не знает резидента, выла, скулила, клялась и божилась и понимала одно, даже если она назовет знакомую немецкую фамилию, она все равно умрет, только умрет предателем. Поэтому продолжая вопить от боли, воя от безысходности, Полина молчала и просто ждала, когда у них иссякнут силы мучить ее.
Немец грустно улыбался, смотря на нее, и все время порывался что-то сказать, а ей было все равно, что скажет этот провокатор.
– Ich mag dich*, - вдруг выдал он, но она все равно не поняла.
Тогда немец пожевал губами и пробормотал, – Я не знать по-русски… liebe…? Понимать?
– Пошел к черту! - сказала Полина, прекрасно разобрав последнее слово.
Странный немец решил, что она купится на его признания? Глупый, глупый немец…
– Люби, - улыбнулась она, – Тебе недолго осталось, утром меня все равно расстреляют.
– Nein, nein! - завыл он и схватил ее за руку.
Боль моментально прошила до плеча, проникая в самую кость, и Полина дернулась. Она почти заплакала от жгучей боли, когда почувствовала на коже аккуратное дыхание. Немец дул на ее руки, стараясь остудить горящую рану.
– Оставь, - пропыхтела она, понимая тщетность его попыток, – Все равно уж теперь.
В подвале стало чуть светлее, и дверь снова распахнулась. Их вывели, на грудь девушки повесили кусок фанеры, с нацарапанными углем буквами и пока копошились с ее руками, один из палачей что-то кричал Шуллеру, пару раз ударив того по лицу.
Полину толкнули в спину, и она пошла вперед, не оглядываясь и не видя уже ничего. Ветер приятно холодил кожу, и она почувствовала облегчение от скорого избавления. На небольшой площади, куда согнали половину поселка, стоял столб. Ее поставили к нему, и вышел офицер, который начал что-то орать на ломанном русском, объясняя жителям поселка в чем, собственно, состоит преступление этой девки.
Полине было все равно, она подняла глаза вверх, рассматривая в пока еще пасмурном небе проплывающие облака. Скоро все закончиться, скоро она уйдет отсюда…
Вдруг рядом с ней встал еще один человек, и она удивленно перевела взгляд.
– Я и… ты, - несмело улыбнулся давешний немец, – Не бойся.
Они так и смотрели друг на друга, она с удивлением, он с грустной улыбкой, пока не раздались выстрелы, и не пришло облегчение.

1 декабря 1942 года Ленинград
– Платонова! - окликнул ее участковый.
Девушка оглянулась и подошла к немолодому человеку в шинели.
Сегодня подморозило, но в отличии от прошлого года, когда в ноябре уже лежали сугробы, сегодня асфальт покрылся тонкой корочкой привычного, питерского льда.
– Да, Иван Тимофеевич?
Пожилой мужчина, всю жизнь отслужил в городской милиции, вышел на пенсию, но началась война и все молодые офицеры ушли на фронт, тут и пригодился пенсионер, который снова вышел патрулировать знакомый участок.
– Ты, вот что дочка, пыхтя паром, сказал он, – Сейчас конечно война, но порядок все равно надо бы соблюдать… Ты уже какой месяц живешь тут? Вот… с лета значит, а документы до сих пор не оформила. Не порядок, это, понимаешь?
– Так Иван Тимофеевич, вы ж знаете, мой дом еще на Первомай разгромили, - улыбнулась Анна, – А Иван Иванович…
– Знаю, учителем был.
– Да, - девушка вздохнула и решила переменить тему, – А Саша совсем поправился, даже не кашляет.
– Вот и о мальчике тоже… - тут же продолжил милиционер, – Уж сколько раз я тебе говорил? Надо, надо ребенка в приемник, а ты свое…
– Не отдам я его, - девичья улыбка потухла, и Анна строго сказала, – К тому же у меня родная тетя его живет, она, если надо, на себя оформит.
– Вот! Вот с этого и надо было начинать… - усмехнулся участковый, – Значит так, завтра придешь ко мне и тетку свою возьми, вот и оформим все как есть. Квартира пустует, вот и пропишем тебя да с теткой твоей, и будет все по закону, как полагается будет, понимаешь?


История русской подпольщицы и немца-партизана
(тема Владимира)
(Darin Sysoev )
12 октября 1942 г. 4-ая немецкая танковая армия группы армий «Юг» Юго-Западного фронта. Сталинград
В конце 1941 года в немецком верховном командовании было принято решение, что в кампании 1942-го года войска в центре и на севере будут вести оборонительные бои, в то время как главный удар будет нанесен на юге с целью захвата нефтяных месторождений Северного Кавказа. Однако в этот момент еще не было решено, стоит ли захватывать располагавшийся на Волге Сталинград, чтобы перерезать пути транспортировки нефти на север, или же сосредоточиться непосредственно на Кавказе. Фактически операция, получившая кодовое наименование «План Блау», была последней возможностью для Германии нанести решающее поражение советской армии. Верховное командование сознавало, что весной 1942-го немецкая армия была слишком слабой для проведения общего наступления на всех фронтах. Во время кампании 1941-го Вермахт потерял наиболее подготовленных солдат, и к лету 1942-го немецкая армия была качественно более слабой, чем в июне 1941 года. В этой ситуации немецкое командование предприняло попытку лишить Советский Союз возможности продолжать войну, развалив его военную промышленность путем захвата нефтяных ресурсов.

– Мы находимся на укрепленных позициях здесь, западнее Сталинграда, - генерал-полковник Гот, командующий 4-й танковой армией, обвел всех присутствующих офицеров тяжелым, свинцовым взглядом и продолжил, – Мы уже продвинулись до стен города, в то время как на других участках наши войска уже вошли в город. Нашей задачей является захват индустриальных кварталов северной части города и продвижение до Волги. Этим должна завершиться наша задача на данный период.
Вольфганг фон Корф в совещании не участвовал, но как должностное лицо из Берлина обязан был присутствовать на нем. Поэтому сейчас молодой человек равнодушно курил, вглядываясь в вечерний закат за окном, тогда как другие офицеры ловили каждое слово генерала.
Генрих Герц, офицер национал-социалистического руководства, должность, которая стала главным инструментом политического контроля в Вермахте, был предан партии душой и телом, а потому, всех вокруг он подозревал в слабости и лояльности к славянам, цыганам и евреям, тогда как себя считал оплотом твердости духа.
«Пожалуй, - решил он, – Здесь только генерал, пара офицеров да Корф и стоят того, чтобы говорить». Прямая спина и выправка штурмбаннфюрера вкупе с гордой посадкой головы выдавала чистую арийскую кровь, а сдержанность в словах и холодный взгляд стальных глаз – преданность фюреру и партии.
– Я надеюсь, мы скоро возьмём этот проклятый город, имеющий такое значение для этих русских свиней и который они так упорно защищают, - подойдя из-за спины, негромко сказал Герц.
Корф безразлично пожал плечами и медленно перевел на стоящего рядом офицера бесстрастный взгляд.
– Мне кажется, Генрих, русские сделают все, чтобы эти планы никогда не осуществились.
– Похоже, вы не слишком оптимистичны, Корф?
– Я реалист, - мужчина отвернулся от окна и, облокотившись о подоконник, спокойно продолжил, – Мотивация – вот главный рычаг управления любой армией. Русским просто есть за что воевать.
– Да, - вздохнув, согласился Герц, – Привязанности есть у всех, даже у, таких как русские. Но согласитесь, действительной ценностью может быть только фюрер, только чистота арийской расы.
Корф не ответил, неопределенно пожав плечами.
– Вы забываете, Генрих, что у русских тоже есть своя партия…А без привязанностей жить сложно.
– Хотелось бы мне знать, какие привязанности у вас, Вольф, - ухмыльнулся Герц.
– О! Генрих, - негромко рассмеялся Корф, – Они сокрыты так глубоко, что порой я сам забываю, что они у меня есть.
Оба офицера замолчали. Совещание подходило к концу, адъютанты складывали отчеты в папки, и Корф уверенно произнес:
– Я считаю, что нам стоит полагаться на себя, свои силы и наших доблестных солдат.
Рассматривая лица стоявших у стола офицеров, он выпустил последнюю струю дыма и потушил папиросу в пепельнице, что стояла рядом на подоконнике, – К тому же с нами генерал Паулюс, мы не можем сомневаться в победе.
– Да это твердыня, о которую расколются все попытки русских свиней.
Этот немецкий идеолог, не знал, что Корф получил задание сорвать планы немецкого командования. Он не знал, что триумфом Владимира Ивановича Корфа, капитана советской армии станет эта операция по окружению генерала Паулюса и сдачи его в плен вместе с его многотысячной армией.*

14 февраля 1943 г.**
Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:
В сложившейся обстановке Военный совет Ленинградского фронта принял решение в феврале 1943 года нанести удар по врагу войсками 55-й армии из района Колпино на Красный Бор и Тосно. 10 февраля после двухчасовой артиллерийской подготовки 55-я армия перешла в наступление. Многие бойцы, участники прорыва блокады, умело взаимодействуя с танкистами и артиллеристами, уверенно продвигались вперед.
Отважно действовали воины 63-й гвардейской стрелковой дивизии. Первыми ворвались во вражеские траншеи батальоны капитанов И. Малашенкова и Ф. Собакина. Гитлеровцы не выдержали рукопашной схватки. К 12 часам поселок Красный Бор был очищен от противника. Преследуя отступающих, гвардейцы овладели еще несколькими опорными пунктами.
К исходу дня войска 55-й армии продвинулись на 4–5 километров и освободили населенные пункты Красный Бор, Старая Мыза, Чернышево, овладели окраиной деревни Степановка и станцией Поповка.

20 сентября 1943 г. Кремль. Москва
«Почему он так любит вечерние совещания?» - спрашивал себя Александр Христофорович, с тоской понимая, что сегодня снова не успеет домой на ужин.
Часы только что пробили девять часов вечера, а аккуратный секретарь, скрупулезно записывающий всех посетителей в толстый журнал, сидел за своим столом и что-то подробно излагал на бумаге. За окном темнел осенний вечер, ничем не освященный, и только, крупные капли дождя монотонно барабанили по стеклу, оплакивая прошедший день.
Зазвонил телефон, и секретарь негромко что-то ответил, затем взял папки со стола и направился к тяжелым дубовым дверям. Начальник НКГБ остался один и вздохнул, хотелось курить, но курить здесь мог только сам хозяин большого кабинета.
– Проходите, вас ждут, - выныривая из полумрака приемной, четко сказал секретарь, и глава внешней разведки очнулся от своих раздумий.
В кабинете под потолком, как всегда, клубились кольца табачного дыма. Неизменная зеленая лампа скупо освещала пространство, и человек сидел за столом.
«Доверительной беседы не будет», - понял Александр Христофорович, посмотрев на жесткий стул, подставленный к краю рабочего стола за которым курил немолодой мужчина.
– Проходите, Александр Христофорович, присаживайтесь, - начал он и, откинувшись на спинку стула, затянулся трубкой.
– Что ваши резиденты? Работают?
– Работают.
– Хорошо работают?
– Хорошо.
Повисла пауза, но мудрый комиссар знал, что нарушать эту тугую, вязкую тишину нельзя, сколько бы она не длилась. Человек, докурив, облокотился руками о стол и, приблизив лицо, негромко сказал:
– А знаешь, Александр Христофорович, у меня в детстве друг был, - задумчиво сказал он, тщательно подбирая слова, – Мы дружили с ним, а потом он собаку мою убил. Из зависти убил, понимаешь?
Резкий акцент особенно подчеркивал значимость произнесенных слов, и начальник внешней разведки устало вздохнул.
«Чего ж ты хочешь-то на самом деле? Что бы и ребят моих, как твою собаку?»
– Ты скажи мне, как есть, вот как сам думаешь, может этот твой… что Паулюса нам сдал, работать на англичан?
– Не может, - строго ответил Александр Христофорович в упор встречая престольный, цепкий взгляд главы государства, – Я уверен, не может.
– Откуда такая уверенность, Александр Христофорович? - хозяин кабинета поднялся из кресла и неторопливо прошел вдоль стены, остановившись у большой карты, – Вызови-ка ты его сюда, Александр Христофорович.
– Он в Кракове. После Сталинграда немцы его перебросили в Восточную Европу.
– Почему вы позволили своему резиденту уходить на другой участок фронта без соответствующих соглашений с нами?
– Времени не было. Надо было выводить его из игры до окружения Паулюса…
– Что-то слишком быстрый он у тебя, этот твой…
– Он профессионал, товарищ главнокомандующий, и отличный специалист.

(тема Ленинграда)
(John Williams - Schindlers List)
4 марта 1944 года Ленинград
Женский голос в радио звучал негромко, но так сильно, что поневоле прохожие прислушивались. Голос Ольги Берггольц еще тогда, в прошлую страшную зиму стал голосом долгожданного друга, входящего в застывшие блокадные дома. Этот сильный голос слабой женщины стал голосом самого Ленинграда. Он звучал в безлюдных квартирах и на опустевших улицах. Громкоговорители исправно несли людям то, о чем говорила маленькая, продрогшая женщина в темной коморке городского радио.
Мне скажут - Армия... Я вспомню день - зимой,
январский день сорок второго года.
Моя подруга шла с детьми домой -
они несли с реки в бутылках воду.
Их путь был страшен, хоть и недалек.
И подошел к ним человек в шинели,
взглянул - и вынул хлебный свой паек,
трехсотграммовый, весь обледенелый,
и разломил, и детям дал чужим,
и постоял, пока они поели.
И мать рукою серою, как дым,
дотронулась до рукава шинели.
Дотронулась, не посветлев в лице...
Не видал мир движенья благодарней!
Мы знали всё о жизни наших армий,
стоявших с нами в городе, в кольце.
...Они расстались. Мать пошла направо,
боец вперед - по снегу и по льду.
Он шел на фронт, за Нарвскую заставу,
от голода качаясь на ходу.
Он шел на фронт, мучительно палим
стыдом отца, мужчины и солдата:
огромный город умирал за ним
в седых лучах январского заката.
Он шел на фронт, одолевая бред,
все время помня - нет, не помня - зная,
что женщина глядит ему вослед,
благодаря его, не укоряя.
Он снег глотал, он чувствовал с досадой,
что слишком тяжелеет автомат,
добрел до фронта и попал в засаду
на истребленье вражеских солдат...
...Теперь ты понимаешь - почему
нет Армии на всей земле любимей,
нет преданней ее народу своему,
великодушней и непобедимей!***

Анна тихонько прикрыла дверь в спальную, и на цыпочках прошла в кухню, прислушиваясь к радио. Тут было холоднее, чем в спальной, где топили маленькую печку. Паровое отопление в городе хоть и работало, но в полной мере обогреть все квартиры еще не могло, поэтому в маленькую комнату, девушки еще осенью притащили печку.
Соня спала после недельного, почти бессонного дежурства. Спала тихо, свернувшись комочком и даже во сне пытаясь согреться. Не смотря на печь и одеяло, ее знобило. Девушка вообще выглядела плохо, и то ли от постоянного недосыпа, то ли от истощения. Положенным пайком хлеба, который теперь состоял чуть меньше полкилограмма, она делилась с Сашкой, ранеными и Ильей Петровичем, над которым они с Надеждой Николаевной взяли тайное шефство. Хирург держался из последних сил, длительное голодание и рабочие нагрузки совсем подточили его силы и в последнее время на операциях у него стали дрожать руки. Надежда Николаевна, видя как Штерн борется с собственной слабостью, потихоньку стала подкладывать ему кусочки из своего хлеба. Однажды Соня, заметив, как Сычиха добавляет к обеденной порции доктора два маленьких ломтика, стала помогать ей. Иногда им удавалось обмануть его, уверяя, что это его хлеб, о котором он позабыл, но чаще всего, недоверчивый врач тут же сгребал все кусочки и шел в палаты.
Отдохнуть в госпитале не получалось, а уходить домой только на одну ночь было слишком хлопотно, поэтому Соня зачастую оставалась спасть там же, в углу больничной палаты, за большим деревянным шкафом. И только когда девушка чуть не упала на операции, Илья Петрович отправил Соню домой. Она спала вторые сутки, не просыпаясь, и Анна с Сашей, прикрыв дверь в спальню, оберегали ее сон.
Саши дома не было, в свои неполные девять лет он вдруг неожиданно повзрослев, стал серьезней и сдержанней. Еще в августе его приняли в звено гражданского патруля, и теперь мальчик ежедневно после школы вместе со старшими ребятами шел в детдомовскую больницу, куда в дни блокады свозили осиротевших малышей со всего города. Маленькие обитатели тогда из-за слабости не могли даже одеться самостоятельно, истощенные, они с трудом держали ложки, а голову им поддерживали специальные подставочки, приделанные к спинкам стульев, потому что мышцы тоненькой шеи не способны уже были удерживать голову. Теперь Саша вместе с другими ребятами приходил к ним и помогал воспитателям кормить, одевать поправившихся и выводить на прогулку. Вместе с девчонками из своего звена он рассказывал сказки, пел песни и даже готовил маленькие концерты для немногих все еще лежащих пациентов и персонала больницы.
Анна присела у стола
Михаил теперь снова был на фронте, где то в Белоруссии и письма приходили редко. В последнее время они с Соней стали бояться почтальонов. Лучше не получать писем вообще, чем получить официальное извещение, что дорогой человек больше никогда не вернется. Конечно, они переживали, конечно, надеялись, но каждый раз подбадривали себя тем, что он просто занят, что с ним все в порядке и у него просто нет времени, чтобы писать еще и письма. Но это было не единственное волнение Анны. О самом главном она молчала и конечно никаких писем не ждала.
Каждое утро она просыпалась с единственной мыслью, и каждый вечер, вглядываясь в темноту неба, она уносилась мыслями туда, где были крепкие руки и родные, серые глаза. Анна не знала где он, что с ним, не знала в какой стороне, он находится, но иногда, она начинала понимать Иван Ивановича, который всегда просил в такие минуты помощи у неба. В минуты отчаяния, Анна, с тоской понимая, что слезы ее бесполезны, начинала истово повторять, – «Пусть он будет жив, пусть с ним ничего не случиться».

Совсем неожиданно в дверь постучали, и Анна вздрогнула от неожиданности. Боясь, что стук повториться и тем самым разбудит спящую Соню, Анна поторопилась открыть дверь. На пороге стояла невысокая, светловолосая девушка в шинели.
– Мне нужна Соня, Соня Смирнова**** - негромко спросила она.
– Она здесь, - нерешительно улыбнулась Анна и посторонилась, распахивая дверь шире, – Только если можно, подождите… она спит.
– Да, да - гостья вошла и остановилась, – Я ищу их уже несколько дней. Сначала мне сказали, что дом был разбит, и никого не осталось, но потом отыскались некоторые соседи. Они направили меня в госпиталь, сказали, что Соня теперь там работает. А в госпитале мне дали этот адрес, - девушка несмело улыбнулась, – Она правда жива?
– Правда, правда, - подтвердила Анна, – Проходите сюда.
Они устроились на кухне.
– Чаю хотите? - хлопотливо спросила Анна, поставив чайник на примус и доставая с полки пакетик перемолотой с травой древесной коры, которая служила заваркой.
– Нет, если можно, просто посидим, - девушка явно робела и не знала как начать разговор.
– Да вы не стесняйтесь, - улыбнулась Анна и присела напротив, – Меня зовут Анной, мы с Соней подруги, можно сказать, что даже родственницы… А вы?
– Да можно сказать, что и я… в некотором смысле тоже родственница.
– Правда? Соня не говорила мне… как вас зовут?
– Таня. Мы с Андреем Петровичем… - смутилась она и опустила глаза, – Сужили вместе.
– Ой! Вы от брата? - обрадовалась Анна, – Соня же ничего не знает о нем с самого начала войны, Он жив? Где он?
– Он погиб…

Донесение начальника Санитарного Управления Ленинградского Фронта заместителю командующего войсками фронта в тылу от 21 января 1943 г. № 74295
В период с осени 1941 года по январь 1943 в армии и на флоте находится более 20 тысяч врачей и свыше 100 тысяч фельдшеров, медицинских сестер, санинструкторов и санитаров.
В целом за период боевых действий потери медицинского корпуса составили 13960 человека, тяжело раненых – 8479 человека. Наибольшие потери в районах: Шлиссельбурга, Невского пяточка, и поселка Синявино – 88,2% общего числа потерь, в том числе санитаров-носильщиков – 60%.
За время войны в городе были вылечены 218 тысяч 611 раненных бойцов, многие возвращены в строй. По данным отчета Наркомздрава за 1941-1943 гг., в городе было проведено около 55 тыс. хирургических операций, 17500 переливаний крови.
К январю 1943 г. на складах ГОПЭП № 92 и 119 и в войсках 67-й армии создан неснижаемый запас медимущества из расчета до 15 дней, наркоза и гидроваты из расчета до 10 дней боевых действий. Имущество продолжает поступать.
Так же в январе 1943 г. в армейском и войсковом тылу была создана госпитальная база на 8000 мест.


* - Вынужденное реагировать на советское официальное сообщение о взятии в плен около 91 тысячи солдат и офицеров армии Паулюса, нацистское правительство сообщило немецкому народу о том, что 6-я армия, под командованием генерала- фельдмаршал полностью погибла. В течение трёх дней все немецкие радиостанции передавали похоронную музыку, в тысячах домов Германии воцарился траур. Рестораны, театры, кинотеатры, все увеселительные заведения были закрыты, так Третий рейх переживал поражение под Сталинградом.
** - "Блокада Ленинграда"
*** - стихотворение «Армия» Ольга Берггольц 1943 г.
**** - Иван Дмитриевич Долгорукий (сын Ивана Алексеевича Долгорукова (фаворита императора Петра III) и Наталии Борисовны Долгоруковой, урожденной Шереметевой (впоследствии постригшейся в монахини под именем Нектарии) 31 января 1787 года венчался с Евгенией Смирновой, отец которой капитан Сергей Максимович Смирнов, был убит Емельяном Пугачевым в 1774 году.


Дополнительная информация:
- Ленинградский Северный фронт
- Сталинград 1942-1943
- Третий Рейх. Письма немецких солдат
После нападения Гитлера на Советский Союз ни одно событие второй мировой войны не изменяло ее хода так круто и необратимо, как это сделала Курская битва.
Вермахту случалось терпеть поражения и раньше. Был катастрофический провал наступления на Москву, были серьезные неудачи под Ленинградом и на Кавказе; был, наконец, Сталинград. Но даже потеряв на Волге четверть миллиона своих солдат, с подорванными тотальной мобилизацией производительными возможностями тыла и заметно пошатнувшейся моралью, Германия к началу рокового для нее лета 1943 года все еще удерживала инициативу боевых действий на Восточном фронте.
Последним проявлением этой инициативы суждено было стать операции «Цитадель».
Ни на один из своих прежних оперативных планов не возлагали в немецком командовании таких надежд – и никогда так не страшились неудачи, понимая: эта надежда – уже последняя, еще одного шанса судьба не подарит.
Принципиально отвергнув расчет как главный элемент стратегии, заменив его мистической интуицией в сочетании со ставкой на «тевтонскую ярость», фюрер не мог в то же время не понимать, насколько ненадежен подобный метод ведения современной механизированной войны. Отсюда – его неизменные колебания перед каждым очередным ударом, всегда предшествующий этому период сомнений, оттяжек, внезапных переносов «дня Д» с одной намеченной даты на другую. Назначенное на 26 августа нападение на Польшу было отложено в последний момент, когда войска уже двигались к границе; Гитлер долго не решался начать Западный поход, более десяти раз откладывал вторжение во Францию: менялась и переносилась дата агрессии против Советского Союза; откладывались и сроки операции «Цитадель».
Ее откладывали под разными предлогами – неготовность техники, распутица, неблагоприятные прогнозы синоптиков, – но все это были лишь предлоги. Истинная причина лежала глубже: фюрер опять боялся, и на этот раз более, чем когда-либо. Слишком многое было поставлено на эту последнюю карту, и он это понимал – даже не рассудком, а тем своим безошибочным звериным чутьем, которым так гордился, видя в нем особый, осеняющий лишь избранных дар свыше, и которое действительно не раз предупреждало его об опасностях, – он уже всем своим нутром чуял приближение самого кризисного момента войны. Он прекрасно понимал, что именно теперь и именно там – на этой холмистой, до последнего овражка изученной им по аэрофотоснимкам равнине между Орлом и Белгородом – будет окончательно решен вопрос, быть или не быть его «тысячелетней империи»…
И это понимал не только Гитлер. Весь мир затаил дыхание, когда утром пятого июля шестнадцать ударных дивизий двинулись на Курск с юга и севера, начав самое массовое и самое жестокое из всех сухопутных сражений второй мировой войны. Поэтому, когда неделей позже окончательно определился его исход, когда уже неоспоримым фактом стал катастрофический провал немецкого оперативного замысла – случилось именно то, чего втайне так боялся Гитлер: под ударами сейсмических волн, рожденных в эпицентре Курской дуги, глубокие трещины пошли по всему фундаменту фашистской «новой Европы».
Раньше и сильнее, чем где-либо, это почувствовалось на родине фашизма, в Италии. Двенадцатого июля немецкие войска вынуждены были перейти к обороне под Орлом и Белгородом, а уже через две недели в Риме пал режим Муссолини. Диктатор был арестован по приказу короля. Хотя новый глава правительства, маршал Бадольо, и заявил официально о том, что Италия продолжает вести войну на стороне Германии, все понимали, что это лишь пустые слова. Союзник номер один выбыл из игры.
Почти одновременно с этим на другом конце Европы открыто взбунтовались финны — куда более надежные, казалось бы, товарищи по оружию: сейм единодушно одобрил и направил президенту меморандум с требованием выхода Финляндии из войны. Грозные подземные толчки были зарегистрированы чуткими перьями дипломатов-разведчиков в Женеве, Стокгольме и Лиссабоне: стало известно, что румыны и венгры зондируют возможности сепаратного мира. Еще недавно казавшийся монолитным как скала блок гитлеровских сателлитов превращался в шаткий фанерный балаган.*

(тема Германии)
(Darin Sysoev - Come)
12 марта 1944 года Берлин.
– Разницу между Гитлером и Вильгельмом я и сам вижу, и полностью разделяю ваше представление о том, чем была бы для Европы победа Гитлера. Но вот представляете ли вы, что будет с Германией, победи в этой войне наши сегодняшние противники? Поэтому-то вы так легко и объявляете себя решительным сторонником поражения. А поражение между тем вообще покончит с Германией как с единым самостоятельным государством: нас просто разорвут на куски. Этого, как вы понимаете, я своей стране желать не могу, - решительно закончил свою тираду доктор Дорнбергер** и встал со стула, на котором сидел.
Это был почти закрытый клуб единомышленников, куда допускались только самые доверенные лица. Еще тогда, в начале сорокового года тут, в Берлине, была создана ячейка сопротивления, которая сейчас превратилась в целую сеть организаций, имеющей своей целью спасение Германии. И Корф был в этой организации не последним человеком, который в силу своей подлинной работы должен был знать о движении сопротивления в самой Германии. Сегодня были именины одного из вдохновителя, личного доктора и друга Вольфганга фон Корфа, именно поэтому мужчина был здесь.
– Так что же, в конечном счете, важнее – тысячелетнее наследие всей нашей общеевропейской культуры или эта насквозь прогнившая германская государственность, которая со времен Бисмарка делает все возможное, чтобы мы, немцы, были пугалом и посмешищем для всего мира? - фон Венг закинул ногу на ногу и уставился на доктора. – Что мы дали человечеству за это время? Весь наш вклад в мировую культуру был сделан раньше, а потом? Крупповские пушки? Ты болван, Эрих, если можешь беспокоиться о судьбах нашего «единого самостоятельного государства» сегодня, когда мы докатились до самого чудовищного духовного обнищания, до какого не докатывалась ни одна нация! В немцах погашен дух творчества, мы разучились писать книги, сочинять музыку, даже строить дома! Вспомни, что мы умели создавать двести лет назад. Кёльн, Гамбург, Дрезден, а ведь Пёппельман даже не был звездой первой величины, никто никогда и не считал его этаким немецким Бернини. Так вот, посмотри повнимательнее, и сравни его работу с нынешним современным убожеством.
– Нет, это немыслимо! На разных языках, мы что ли, разговариваем?! Что мне до архитектуры, если перед нами стоит вопрос быть или не быть Германии! Вы меня спросили, чего я желаю, победы или поражения; так вот – я одинаково боюсь как того, так и другого, потому что наша победа была бы торжеством нацизма, а поражение станет нашей национальной гибелью.
Он судорожно стал чиркать спичкой, пытаясь закурить.
– Очень хорошо. Отлично! Корф, у вас есть третий вариант? - спросил фон Вейг, оборачиваясь к столу, за которым курил штурмбаннфюрер, но он не успел ответить, доктор опередил:
– Да, есть, покончить с нацизмом раньше, чем это сделают армии противника! Вам хорошо рассуждать о желательности поражения, сидя здесь, а я был в России. Они, господин профессор, сначала сровняют с землей все эти ваши шедевры архитектуры, а потом начнут истреблять нас, как собак, и будут правы! Я под Сталинградом видел вымерший лагерь русских военнопленных, – только один, на Украине их десятки! Вы думаете, это нам простят?
Выкрикнув последние слова, он быстро отошел к окну и остановился спиной к комнате, держа руки в карманах бриджей.
– У меня нет иллюзий на этот счет, - сказал он, наконец, – платить придется не только нам, но и нашим внукам.
– Не знаю, - помолчав, сказал Корф. – Вас заносит в метафизику — всеобщая вина, искупление… Я просто офицер, безо всяких идей, и этим все сказано. Но если говорить откровенно, - помедлил он, – то сейчас не лучший момент предпринимать решительные шаги. А теперь поставим точку на этом разговоре и будем считать, что он носил чисто теоретический характер.
Он взял со стола бутылку и разлил остатки вина.

(тема Наташи)
(John Murphy - In The House - In a Heartbeat)
25 октября 1944 года Ленинград
В Ленинград Наташа приехала осенью сорок четвертого, и долго не могла понять, в каком городе очутилась, настолько все было незнакомо. Дома, который она искала, не оказалось, а спросить было не у кого, и Наташа пошла по адресу, который был записан на листке школьной тетради твёрдой мужской рукой еще там, в Варшаве.
Она провела в Майданеке неполные три года, и не было дня, чтобы она не желала смерти. Нет, ее не пытали и не мучили, как других, она не спала в общем бараке и не работала по шестнадцать часов, она была прислугой в доме инспектора лагеря. Ее обязанностью было мыть, убирать, стирать и готовить, приносить чай и подавать газеты, и каждый день бояться, бояться поднять глаза, ответить не так, как надо и тем самым рассердить или просто занять не то место у двери в столовой, когда «хозяин» завтракал. Нельзя сказать, что Рихард Берк*** был груб с ней, нет, наоборот, даже вежлив, во всяком случае, он всегда добавлял к своему приказу, это неизменное «пожалуйста». Он знал русский, но предпочитал, чтобы служанка говорила с ним по-немецки, для этого однажды зашел к ней в коморку, положил на тумбочку невесть откуда взявшийся школьный учебник немецкого и сухо произнес по-русски:
– Учить, пожалуйста.
И она послушно стала учить, хотя никогда не занималась раньше немецким языком, предпочитая изысканный французский. К концу первого месяца появились первые результаты, так, что инспектор был доволен. К концу апреля сорок второго года ее успехи в изучении языка были так очевидны, что теперь он мог развлекать себя небольшой беседой с ней, терпеливо поправляя ее неумелые ответы.
Иногда ей казалось, что между ними установилось какое-то хрупкое перемирие, будто негласным законом он определил их роли в этой жестокой действительности. Он не кричал на нее, не унижал, и был предельно корректен в своих указаниях, так, что порой Наташа не могла соединить воедино понимание того, что это один и тот же человек, этот, которого она видит каждый день и тот, что управляет всем этим ужасом.
Иногда она ловила на себе его задумчивые взгляды, иногда он был слишком молчалив, но всегда неизменно вежлив, и Наташин страх начинал отступать, оставляя вместо себя острую настороженность и пустоту. Ей запрещалось выходить из дома, вообще за пределы небольшого участка вокруг коттеджа, так что Наташа не имела никакого представления, что сейчас происходит с ее подругами, с которыми она прибыла сюда. Она слышала автоматные очереди, по утрам слышала крики на построении, но не имела возможности ни видеть, ни спросить. Все возможные контакты с окружающими были оборваны «хозяином». Даже продукты и те приносил молчаливый унтер-офицер, с которым Наташе тоже запрещалось говорить. Так проходили дни, месяцы, наполненные страхом и ожиданием. Ожиданием неизвестного…
А потом он уничтожил ее. Это случилось в новогоднюю ночь сорок третьего, пьяный и мало соображающий, он ввалился к ней коморку с бессмысленным требованием вина. Она даже не поняла, когда он ударил ее и, отлетев к шкафу, глупо попыталась встать. Потом он долго и со вкусом бил ее, пока Наташа не потеряла сознание. Очнулась только тогда, когда пьяный хозяин волок ее на кровать, что-то бормоча на немецком, который она от боли и ужаса едва понимала. Он что-то рыдал у нее над ухом, когда пытался смыть кровь с ее лица, и тем самым причинял еще большую боль. Наташа застонала, пытаясь отодвинуться от его руки, но тут же пожалела, потому что пьяное, мужское тело навалилось на нее. Он лапал ее, сжимал, тискал и все пытался поцеловать ее разбитые, кровоточащие губы. Девушка придушенно скулила, пытаясь уберечь себя от этих бесцеремонных, похотливых рук. Под всей этой болью, пьяной вонью, кровавым маревом, что стояло перед глазами, она даже не почувствовала его вторжения в себя, она ничего не понимала, потому что боль от разбитого тела, погребла под собой все остальное, и у нее не осталось даже сил на сопротивление такого естественного и понятного. Тогда Наташа закрыла глаза и молила о смерти, чтобы никогда больше ничего не чувствовать. И только знала, что ненавидит его, ненавидит его так, как может ненавидеть только женщина. Сколько продолжался этот кошмар, она не представляла, потеряв сознание.
Очнулась уже утром, маленькое окно ее каморки светилось солнцем, и в доме стояла тишина. Девушка пролежала целый день, не в силах поднять даже голову, а к вечеру дверь отворилась, и вошел Рихард Берк трезвый, хмурый и молчаливый. Прошел к кровати, на которой лежала она, потрогал лоб, и присев, на край принялся рассматривать ее синяки и ссадины. Он ушел куда-то, и тут же вернулся, неся коробку с лекарствами. Целую неделю он как опытная сиделка возился с ней, бинтовал, накладывал компрессы, поил какой-то гадкой настойкой и молчал.
Она ничего не хотела. Она хотела убить его и умереть, но она поправилась и снова, как и прежде готовила завтраки, подавала газеты, и чистила его китель. Скребла ванну, отмывала лестницу и стелила чистое белье, иногда этот ужас повторялся, когда он снова пил и вваливался к ней. Но теперь он не бил, просто наваливался всем телом, не заботясь о том, насколько противен ей.
Так продолжалось до тех пор, пока русские не стали подходить все ближе и ближе к лагерю. И тогда он убил ее во второй раз.
– Я не могу тебя оставить им, - прохрипел он, прежде чем выстрелить в Наташу на заднем дворе рядом с гаражом, перед тем, как уехать навсегда.
Там ее и нашли.
Два дня она лежала, не приходя в сознание, потом открыла глаза и услышала русскую речь и разобрала сквозь густой туман белые косынки медсестер, склонившихся над ней.
Она лежала в госпитале уже вторую неделю, когда Сергей нашел ее. Наташа лежала на узкой кровати бледная, почти как та простыня, что укрывала ее истерзанное тело. И только роскошные густые шелковые локоны разметались по подушке, и зеленые глаза были как бездна, пустые и безжизненные. Она ничего не ела, ни говорила и только судорожно вздрагивала, когда к ней прикасались чужие руки. Лейтенант тогда ничего не сказал, но пришел на следующий день. И стал приходить каждый день, ничего не говоря, ни о чем не спрашивая. Наташа молчала, терпя его присутствие рядом, как неизбежность. Потом она поправилась и стала вставать, а потом заговорила со старенькой сиделкой, что дежурила ночами у кроватей солдат.
– Ничего, дочка, все пройдет - тихонько поглаживая Наташину руку, бормотала старушка, – Все перемелется - мука будет.
И тогда девушка решила жить. Наперекор всему и своему желанию.
А Сергей все приходил, не оставляя ее ни на минуту со своими мыслями, они стали говорить, иногда выходя на прогулку, вспоминали жизнь до войны. Сергей не утешал, не сочувствовал, да она и не потерпела бы никакой жалости. Ее раздражала человеческая бестактность, и она никому не позволяла себя жалеть, просто стала собранной и замкнутой.
А потом они поругались. Сергей тогда стал стоить планы о том, как они заживут после войны, как он вернется в родной Питер и снова пойдет на завод, даром, что ли пять лет учился. Как мама, его старенькая мама снова отправиться в театр гладить бесконечные рюши на старинных костюмах, а она, Наташа, будет гулять по Невскому и есть мороженое. И тогда она не выдержала:
– Прекратите! Слышите, вы? Прекратите со мной говорить, будто я нормальная, будто все прекрасно и станет еще лучше. Это не так! Слышите? Я НЕ нормальная, и жизнь у меня никогда больше не будет нормальной.
И тогда он ответил, жестко и почти грубо.
– Это вы прекратите! Прекратите считать, будто вам досталось больше всех! Есть люди, которым сейчас гораздо тяжелее, гораздо больней и у которых действительно никогда не будет больше нормальной жизни. Так что прекратите тут разыгрывать вселенское горе и возьмите себя в руки. Вы кто? Лингвист? Вот и займитесь уже делом. Нам сейчас позарез нужны переводчики, а вы тут сидите, вздыхаете, слезы утираете!
Сергей тогда рассерженно ушел, твердо шагая по пересохшей, выжженной летним зноем земле, а она осталась.
А потом оказалось, что его часть уходит дальше на Запад, и Наташа растерялась. В Киеве у нее не осталось никого, Андрея она потеряла ещё в самом начале войны, о Мише не знала почти ничего. И тогда Сергей дал ей адрес своей мамы, так она и приехала в Ленинград.
На месте оказалось, что дом, в котором жила большая семья Андрея разрушен, а мама Сергея умерла еще в первую голодную зиму, и в ее комнате поселились чужие люди. Она пошла в первое, попавшееся на глаза отделение милиции, и через сутки у нее был адрес Сони.


* - Ю. Слепухин "Сладостно и почетно"
** - один из ключевых героев книги Ю. Слепухина, участник сопротивления, попавший на службу в Вермахт, после Сталинграда окончательно осознает гибельность курса Германии.
*** - собирательный образ. Настоящее имя Рихард Бер, последний начальник Майденека с мая 1944, считавшийся Гиммлером "слишком мягким" в обращении с заключенными, и Амон Гет, герой фильма Стивена Спилберга "Список Шиндлера" 1993г.

Дея 2016 год
Страницы: 1 2 След.
Читают тему
Ссылки на произведения наших авторов
Сайт создан и поддерживается на благотвортельных началах Echo-Group