Уважаемые гости! Если вы оставляете комментарии на форуме, подписывайте ник. Безымянные комментарии будут удаляться!

Кофейня  Поиск  Лунное братство  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Регистрация
Войти  



 

Страницы: 1 2 3 След.
RSS

[ Закрыто ] Осенний Альманах - 2014. "Осенние встречи"



Автор баннера - Magica

Отзывы о работах, представленных в Альманахе, можно оставить здесь

        Авторы:


        Jina_Klelia
          Perdus
          Уточка
          Его Аня
          Уваров. Последняя встреча
          Эта осень


        Magica
          Осенняя элегия
          Сычиха


        Nayada
          Осенние встречи
          Барская услада


        zhu4ka
          Когда её совсем не ждёшь...


        Дея
          Наша осень
          Осень в городе
          Мысли о тебе
          Осень в сундуке


        Нюша
          Эта осень
          Эта зима
          Эта весна


        Яна
          Тепло твоей любви




Jina_Klelia

Автор пишет фанфики по фандомам ""Сумерек"", ""Не родись красивой"" и ""БН"". Работает с большой, средней и малой литературной формой. Пишет стихи. Иногда делает обложки к собственным историям.
Perdus

Фандом: БН

Герои: Анна Каминьска, Владимир Корф, виконт де Бово, немного - поручик Уваров, Никита, Михаил Репнин.
Саммари: Забалуев не похищал Анну, и после ее отставки при дворе, она отправляется во Францию, чтобы стать актрисой. Владимир уехал на Кавказ, без визита к Долгоруким, и все выжили.
Примечания автора: Виконт де Бово и поручик Уваров перекочевали из другого фанфика. В Ницце Джинка, никогда не выезжавшая за пределы своей страны, не была. Матчасть, возможно, не очень хорошо проработана. Действие происходит за 10 лет до начала развития Русской Ниццы, то есть русских там пока немного. Но здесь город – это скорее декорация, а не полноправный участник. Кроме того, тема немного не осенняя, несмотря на то, что время действия – сентябрь. Но так уж продиктовал МузЫк.

    Regardez, ce que nos rêves nous ont apporté
    Nos petits jeux nous ont fracassés
    Et maintenant, perdus pour longtemps*
    Malena Ernman


****
Сентябрь 1845 года известная оперная певица парижской Гранд-опера, самое восхитительное меццо-сопрано Франции, Анна Каминьска проводила в Ницце. Этот неожиданный отпуск устроил для нее ее покровитель – виконт де Бово, чтобы его подопечная набралась сил перед новым театральным сезоном. Ведь уже с октября начнутся репетиции популярной оперы, где мадмуазель Каминьска будет исполнять главную роль. Ходили слухи о том, что виконт влюблен в красавицу-польку, однако правду об этом знала одна только мадмуазель Каминьска. А правда заключалась в том, что де Бово сделал ей предложение несколько недель назад. И в Ниццу отправил не только ради ее здоровья, но и чтобы там, в стороне от парижских улиц, она имела возможность подумать над своим будущим. Естественно, в его компании. Ибо ей непременно нужно привыкнуть к мысли, что никуда они друг от друга не денутся. И эту неприступную крепость в лице белокурой польки, он, конечно же, возьмет. Мадмуазель Каминьска воспользовалась приглашением, но с ответом тянула – виконт был ей дорог как близкий друг, но большего от их отношений она не хотела. Старше ее на пятнадцать лет, он как-то враз сделался ей очень дорог, заменив старшего брата. Вместе с тем его присутствие в ее жизни ограждало молодую женщину от посягательств других мужчин – и едва ли она встретит когда-нибудь человека более порядочного, кому могла бы во всем довериться. Титулованный аристократ берег ее и баловал, найдя в маленьком провинциальном театре и за пять лет сделав из нее первую певицу и красавицу Парижа. Словом, мадмуазель Каминьской было о чем подумать. А на морском воздухе думалось очень хорошо. Особенно в сентябре, когда дыхание осени только-только начинает касаться деревьев. Она неспешно гуляла по набережной без компаньонки (одно из достоинств профессии актрисы в том, что можно позволить себе больше, чем любой другой женщине – все равно о ней думают хуже, чем есть). На ней было очаровательное платье из бледно-голубого шелка с белоснежным жабо и манжетами и совершенно необыкновенная шляпка с густой вуалью, купленная только вчера в Ницце, в одном из восхитительных магазинов, коих здесь было великое множество. Вуаль мадмуазель Каминьска не стала поднимать, оставив на лице – излишнее внимание вокруг ее персоны в последний год изрядно утомляло, а рисковать быть узнанной она не хотела. Она потому отправилась в Ниццу, чтобы хоть немного почувствовать себя свободной. В руках – зонтик от солнца и крохотный ридикюль. Она походила на картинку из модного журнала и чувствовала себя великолепно.
Но неожиданно взгляд ее упал на стоявшего у края набережной мужчину, опиравшегося на перила и хмуро смотревшего на море – и день померк, замер, перестал существовать. Дыхание сбилось. Сердце затрепыхалось испуганной птичкой. Костяшки пальцев, судорожно сжимавших зонтик, побелели. И мир перестал быть изящной картинкой. Он? Он! Конечно, он. Узнала бы из тысяч других мужчин. Он отрастил бородку и усы, но это не сбивало с толку. Ему шло. Определенно, шло. Густая челка, прежде падавшая на лоб, длиннее прежней, и аккуратно зачесана назад. Лицо, покрывшееся темным загаром, и невероятно светлые на фоне этого бронзового лица глаза – серебристые, седые. Широкие плечи, затянутые в сюртук цвета кофе с молоком, наглухо застегнутый и на его статной фигуре выглядевший очень элегантно. Голова была не покрыта – впрочем, когда он ее покрывал? Он редко носил головные уборы. Разве только в сильный мороз. Мадмуазель Каминьска вздрогнула – она и забыла, как на земле бывает холодно. Пять лет во Франции изнежили, избаловали. Неожиданно он оторвался от перил. И пошел ей навстречу хромающей походкой – только сейчас в его руках она заметила трость. Господи! Да что же это? Что произошло? Мадмуазель Каминьска замерла, подобралась, готовясь приветствовать его – но как? Как к нему теперь обращаться? А он прошел мимо нее, окутав знакомым запахом табака, знакомым настолько, будто это было лишь вчера, не остановившись, не оглянувшись, не замерев ни на секунду. Неужели не узнал? Не заметил? «Вуаль» - догадалась певица. Обернулась и посмотрела ему вслед. Не может быть! Это был он? Или воображение играет с нею злую шутку? Действительно, что ему делать здесь, на другом конце света, именно в этом городе, именно на этой набережной? Не могло этого произойти, эта встреча была бы слишком невероятной. Не могло? Нет… Зачем себя обманывать? Это был он. Владимир Корф.

*****
«Несравненная моя Анна! Я пишу «моя», потому что искренно верю в то, что это действительно так. Простите мне эту дерзость, если я не прав. И позвольте мне это в качестве утешения – ведь я все еще обижен. Как жаль, что вы отказались поселиться на моей вилле, предпочтя отель. Но все-таки смею просить вас бывать частой гостьей у меня. Например, сегодня вечером. Буду с нетерпением ждать вас к ужину. Де Бово»
Выбирая вечернее платье, Анна чувствовала некую растерянность – Андре не указал, будет ли это ужин тет-а-тет, или, кроме нее, будут другие гости. Она искренно надеялась на последнее, потому что сдерживать пыл уже не слишком молодого, но в полном расцвете сил, поклонника становилось все труднее. Не пойти она не могла. В конце концов, виконту она была обязана очень многим в своей жизни. Но и отношения с ним постепенно заходили в тупик – не выбраться. В конечном счете, Анна выбрала одно из новых платьев, сшитых для нее мадам Кюло, самой популярной модисткой в Париже, незадолго до отъезда в Ниццу. Терракотового шелка, с открытыми плечами и изящным корсажем, расшитым серебристой нитью. В нем она выглядела немного старше, чем есть, зато эффектно и гармонично смотрелась рядом с виконтом. Высокие перчатки того же цвета, что и платье, дополняли его. Волосы собрала в высокую прическу с локонами. Драгоценностей не надевала никаких, кроме ожерелья, когда-то давно подаренного дядюшкой. Посмотрела в зеркало – вид ее удовлетворил. Снова картинка из модного журнала. Звезда парижской оперы. Любимая кукла Андре де Бово. Улыбка получилась ненастоящей, неестественной.
Он встречал ее в парадной. Фрак коричневого цвета невероятно шел ему. «Хорошо, что платье терракотовое, мы в одной цветовой гамме» - подумала Анна. Де Бово был красивым мужчиной, однако выглядел немного старше своих сорока лет. Он был высок, худощав и довольно подвижен. Волосы его с легкой проседью, когда-то бывшие каштановыми, были откинуты с высокого бледного лба. А острый взгляд карих глаз неизменно смущал ее. Орлиный нос выдавал в нем итальянские корни – его мать была родом из Тосканы. Тонкие губы загадочно улыбались.
- Вы простите мне мое своеволие? – спросил он вкрадчиво.
- Андре, вы же знаете, что я прощаю все ваши выходки, - улыбнулась Анна, - что на этот раз?
Он довольно кивнул.
- Я решил устроить вечер в вашу честь, - ответил он, - мои друзья хотят непременно познакомиться с Анной Каминьской.
Анна перевела дух. Это освобождает ее от необходимости держать грань между кокетством и дружбой. Зато придется играть роль хозяйки. Теперь уже почти привычную в доме виконта. Такой поворот событий вполне ее устраивал. Хотя, несомненно, де Бово так просто ее не отпустит.
Гостей было немного. Это тоже радовало. Некоторых она знала по Парижу. Они, как и Анна, приехали на побережье отдыхать от шума столицы. Другим была представлена немедленно. Ее, как и всегда, заставили петь. Потом восхваляли великий талант и божественную красоту. Устала. А потом затрепетала, почувствовав на себе горячий взгляд откуда-то из угла гостиной.
- Анна, позвольте рекомендовать вам барона Владимира Корфа, - услышала она, словно сквозь шум, голос де Бово, - будьте душкой, займитесь им, а то так и простоит весь вечер, подпирая стену. Он тоже русский. Думаю, вам будет, о чем поговорить. Признаться, и пригласил его ради вас – уверен, вам будет приятно вспомнить родину.
Де Бово был едва ли не единственным человеком в этой стране, знавшим, что она не полька, а русская. Но мог ли он знать про барона Корфа? Что за немыслимое совпадение? Анна на ватных ногах приближалась к Владимиру, опираясь на руку виконта. Сердце колотилось, но на губах, как всегда, была кукольная улыбка.
- Барон! – окликнул де Бово, и Владимир пронзил ее насмешливым взглядом, но совершенно не удивился. Он знал, что она будет здесь?
Виконт представил их и, посчитав свою миссию выполненной, куда-то исчез. Они остались наедине, если не считать прочих гостей, мило общавшихся между собой. В руке Владимира был бокал с вином, в другой он сжимал трость, на которую опирался. Анна невольно обратила внимание на его ладонь – на безымянном пальце не было обручального кольца. Значит, он так и не женился за пять прошедших лет? Пауза затягивалась, он с полуусмешкой на губах изучал ее лицо, и ей была невыносима мысль о том, что сама она не в силах встретиться с ним взглядом.
- Анна Каминьска? – наконец, спросил он с улыбкой. – Неужели?
- Вы знали? – спросила она, наконец, подняв глаза. И дыхание ее сбилось – его серый пронзительный взгляд выдавал больше, много больше, чем губы.
- Догадывался, - совершенно спокойным голосом проговорил Владимир, - вся Ницца шумит о том, что известная оперная певица посетила ее. Анна Каминьска. Вы взяли девичью фамилию моей матери.
- Да, - улыбнулась Анна, почувствовав робость, которой так давно не было в ее жизни. Робеть ее неизменно заставлял молодой барон Корф.
- Полячка? – усмехнулся он.
- Польская панна интереснее бывшей крепостной. Я придумала себе новую жизнь.
- А фамилию взяли из прошлой. Нет, не сердитесь. Я польщен, что вы воспользовались именно этой фамилией. Как вы жили?
- Это очевидно. Приехала во Францию с рекомендациями Сергея Степановича, поступила на сцену. Потом познакомилась с виконтом де Бово, и он был настолько очарован моим голосом, что рекомендовал меня в Гранд-Опера. Вся остальная моя жизнь на виду, в газетах.
Владимир послушно кивнул.
- Вы счастливы?
- Я достигла того, чего хотела. Разумеется, я счастлива. Лучше расскажите о себе. Как дома?
Владимир отпил из бокала, потом снова посмотрел на нее.
- Не знаю. Я давно не был там. Вы не переписываетесь ни с кем?
- Нет. Я оставила ту жизнь.
- В таком случае не вижу повода вам к ней возвращаться. Даже ради того, чтобы из вежливости продолжать разговор.
Анна согласно кивнула. Хотела отойти прочь, но почувствовала, что не может – это было выше ее сил. Она снова посмотрела на его руку, сжимавшую трость.
- Как это случилось? – спросила она.
Владимир помрачнел.
- Кавказ, - одним словом ответил он.
Анна негромко охнула. Кавказ? Господи, как? Когда?
- Вы были…
- Я подал прошение, - перебивая ее, пояснил Корф, - и как только его удовлетворили, отбыл туда.
- Но вы ничего не говорили мне, что собираетесь!
Владимир негромко засмеялся.
- В то время вы делали головокружительную карьеру при дворе. Я решил проявить себя на поле боя. Мальчишество.
- Перестаньте шутить! – возмущенно воскликнула она.
- Это давно перестало иметь хоть какое-то значение, - ответил он, посерьезнев, - я жив, и слава богу.
- Но вы же могли погибнуть! – воскликнула она, наверное, излишне громко.
- Такое случается с некоторыми. Не со мной. Ни пули, ни сабли меня не берут, - удивительно равнодушно сказал Владимир. Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Он ушел раньше окончания вечера. Когда гости разошлись, и Анна осталась наедине с виконтом, тот спросил:
- Как вам новый знакомец – этот русский барон с немецкой фамилией?
- Угрюм и мрачен, - коротко ответила Анна.
- Он не понравился вам? – изумился де Бово. – Жаль. А я пригласил его на пикник.
- Нет, он мне понравился, - задумчиво сказала Анна, - разбавил наше общество франтов и праздных прожигателей жизни. Сразу начинаешь понимать, что в твоей жизни все прекрасно.
Виконт засмеялся.
- Люблю, когда у вас такое настроение, - сказал он, - вы делаетесь совсем девочкой, и я сам начинаю чувствовать себя моложе.
- Но вы молоды! – запротестовала Анна немедленно по привычке – когда-то точно также она уверяла в молодости Ивана Ивановича. Конечно, де Бово был моложе дядюшки, но в ее словах была та же фальшь.
Де Бово немного нахмурился, а потом уголка его губ коснулась улыбка.
- Анна, вы подумали над тем, что я спрашивал у вас?
Она почувствовала неловкость. Но кукольное лицо французской певицы приклеилось намертво. И теперь оно сделалось нежным и серьезным, когда она произнесла:
- Я думаю, Андре, я очень-очень хорошо думаю.
Позднее она вернулась в гостиницу, как виконт ни просил ее остаться. Укладываясь в постель, Анна на мгновение замерла, глядя в зеркало. Простоволосая и в ночной рубашке, она казалась себе совсем другим человеком. Не той дамой в терракотовом платье, а Аннушкой из поместья Корфов. Потом потушила свечу и легла. «Он ехал на Кавказ, чтобы найти там смерть» - подумала она, и уже не смогла уснуть в эту ночь.

*****
За ночь погода неожиданно испортилась. Легкий морской бриз сменился сильными порывами ветра, а небо затянуло тучами. Но дождя не было. Потому после завтрака Анна все-таки решилась на свой обычный променад, к которым привыкла еще в Париже. Виконт де Бово прислал ей записку, в которой просил извинить его – разыгралась мигрень, и потому его визит отменяется. И, обеспокоившись за его самочувствие, Анна в какой-то степени все-таки обрадовалась такому ходу событий. За завтраком же написав ему ответ с пожеланиями скорейшего выздоровления, она совершенно успокоилась – ей представился целый день свободы. Чувствуя какое-то странное оживление, Анна наспех оделась в серый неприметный костюм с белым кружевным воротничком, легкую шаль из тонкой шерсти стального цвета, капор под цвет с шелковыми лентами и почти без украшений и удобные башмачки. Волосы были уложены просто – на пробор, и связаны узлом на затылке так, чтобы не примялись под шляпкой.
По привычке она отправилась на набережную. Людей, прогуливающихся, как и Анна, было немного. В Ницце было довольно развлечений и для такой погоды, чтобы не бродить по улицам. Но она не могла находиться в помещении. Воздух был прохладным, и она бы непременно замерзла, если бы не скорый шаг – совсем не прогулочный. Она дошла до самого конца набережной и почувствовала опустошение. Оно пришло неожиданно, навалилось, оглушив ее. И Анна поняла, что это разочарование. Поняла, что надеялась встретить здесь Владимира – ведь это уже однажды произошло. От досады она едва не плакала – как такое могло произойти снова? Снова поддаться этим отголоскам прошлого, которого не вернуть? Прошлое никогда-никогда не должно причинять боли.
«Вы счастливы?»
«Я достигла того, чего хотела»
Глупость немыслимая. Конечно, счастлива!
Но память возвращала на пять лет назад.
Анна пожалела, что разорвала их помолвку. Пожалела, потому что, произнося все те роковые слова, она сама слышала, как неубедительно они звучат. В ее голове все было складно и верно. Но стоило доводы облачить в слова, оказывалось, что они пусты и нелепы. Она ушла от Владимира только потому, что испугалась. Но и назад вернуться не могла – гордость не позволяла. В Петербурге мучилась, каждый день вспоминая о нем, понимая, в какой ужасной он теперь ситуации. Потом неожиданное разоблачение, заставившее ее на какое-то время забыть о Владимире – ведь такого позора она не испытывала. Да, это была не Саломея. Но эффект был тот же. И тогда пришло решение уехать из страны – хотя бы на время. Уговорила Сергея Степановича дать ей рекомендации для театра, хотя она и не играла ведь никогда по-настоящему. И уехала, куда глаза глядят, насколько хватило денег. Казалось, что на край земли. Оказалось – в Гренобль. Там поступила в небольшой театр, придумав себе псевдоним и новую жизнь. И была вполне довольна, играя в водевилях. А потом ее нашел де Бово. И начался совсем новый этап. Тот самый, о котором так мечтал для нее дядюшка. Анна думала о том, что исполнила все-таки его самое большое желание. И вместе с тем понимала, что в ее сердце навеки поселилась немыслимая тоска, возвращавшаяся и во сне, и наяву. А еще ей часто снился Владимир. Такой, каким она видела его в последний раз – уставший, сломленный, равнодушно глядящий на кольцо, которое она положила на стол. Он, кажется, не спал всю ночь, выглядел больным, измученным. Закрылся от нее, словно бы боялся, что она нанесет ему новый удар. А ведь она так надеялась в тот день, что он удержит ее. И что было хуже? Когда она держала пистолет у его груди, готовая нажать на курок? Или то утро, когда она отдала ему кольцо?
Господи, как же ей было немыслимо холодно! Как невозможно, бесконечно холодно! Она смотрела на бушующее море и думала о том, что никогда уже не будет счастлива.
А тем временем Владимир стоял в стороне, жадно глядя на нее. Она была совсем не такой, как накануне, в том терракотовом платье, делавшем ее чужой. Сейчас в простом и скромном наряде она казалась ему все той же Анной, которую он любил когда-то. Господи… Любил? Нет, ему суждено любить ее до конца дней, потому что это неизлечимо. Да он и не хотел лечить эту болезнь. Он шел за ней почти от самого начала, что было не так легко с его хромотой, к которой он никак не мог привыкнуть, хотя и прошло столько времени.

_____________________________
*Эпиграф:
Посмотрите, что наши мечты принесли нам.
Наши игры разбили нас на мелкие куски,
И теперь они потеряны надолго.
*****
Это было летом 1842 года в Ичкеринском лесу. Штабс-капитан Корф был в числе одного из двенадцати батальонов пехоты, подчиняющихся генерал-адъютанту Павлу Граббе, который направился к столице имамата – аулу Дарго, надеясь одержать быструю победу, поскольку Шамиль с основными силами противника в это время находился в Кази-Кумухе. К Граббе его перевели зимой из N-ска после того, как крепость упразднили после очередного набега горцев, завершившегося пожаром, стершим город с лица земли. Сам Владимир рад был такой возможности – это было хоть какое-то дело, требовавшее всей его подготовки как офицера. В N-ске у него было ранение, после которого начальство долго жалело его. Кроме того, город находился далеко от основной линии ведения операций, и его поджог стал результатом предательства одного из офицеров. В целом в боевых действиях они почти не принимали участия, не считая мелких стычек в ущельях. Владимиру хотелось заняться настоящим делом, а не видеть, как по одному гибнут его люди во время патрулей. Дважды он и сам был на волоске от смерти – во время одной из стычек с горцами в ущелье, результатом которого стало то ранение, и во время пожара, когда они пытались оборонять город. Оба раза смерть прошла мимо. Да и толку, настоящего толку от его службы в крепости не было. Потому этот перевод стал поводом для радости. Воевать под началом Павла Христофоровича он считал большой честью – с ним был знаком еще Иван Иванович во время Отечественной войны. Старый барон Корф был под его командованием в Смоленске в августе 1812 года, когда Граббе со своим отрядом геройски двинулся навстречу неприятелю, прикрывая отступление армии. И всю жизнь Иван Иванович вспоминал своего командира с большим уважением. Вдохновленный, Владимир быстро и успешно завершил все свои дела, и в феврале 1842 года уехал в Герзель-аул, где на зиму было расквартировано войско. По возвращении Граббе из Петербурга, где он добивался утверждения его плана наступления, началась подготовка к операции. Однако, с самого начала над ними словно бы тяготило проклятие. Тридцатого мая они двинулись вверх по ущелью реки Аксай, таща за собой тяжелый и сильно тормозящий их движение обоз. На следующий день пошел сильнейший дождь, который только лишь положил начало их несчастьям.
Под непрерывным обстрелом они находились уже два дня. Дорогу развезло так, что кони не могли пройти. Питьевой воды не было. Дела шли из рук вон плохо, и Владимиру очевидно было, что еще немного, и Граббе откажется от своего плана и вот-вот отдаст приказ отступать. Раненных насчитывали уже сотнями. Убитых не считали.
- И как вам, Корф, такая расстановка сил? - усмехнулся обычно угрюмый и молчаливый поручик Уваров, доставая из-за пазухи табакерку. – Не припомню я за свою жизнь более несчастливого похода – чтоб эдак не везло с самого начала!
С Уваровым они были знакомы по N-ску. О нем шла дурная слава – он считался вольнодумцем и бунтовщиком. Но в крепости тот держался в стороне от любых интриг и долг свой выполнял на совесть, потому Владимир искренно сомневался в том, что обвинения против него справедливы – кому как не ему знать, как работает третье отделение!
- Да уж. Вы знаете, Уваров, - ответил Владимир, - я вполне готов достойно встретить свою смерть пусть даже и здесь, но решительно отказываюсь валяться в этой грязи под дождем.
Уваров предложил ему нюхательного табаку, но Корф отказался. Уваров спрятал табакерку обратно и угрюмо посмотрел на обоз, тянувшийся за ними.
- Полжизни отдал бы за то, чтобы надеть сухой мундир, - пробормотал поручик.
- Не спешите расставаться и с половиной жизни.
- Да мне уж терять нечего, - махнул рукой Уваров, - я ведь сюда счеты с жизнью свести ехал, болван.
Владимир вздрогнул и оглянулся на молодого и красивого мужчину, словно бы впервые увидев его. В нем он вдруг почувствовал родственную душу – человека, который, как никто, мог понять его.
- Вот как? – спросил он.
- Да, да… не удивляйтесь…
С резким свистом над ними пролетел снаряд. Уваров и Корф пригнулись. Тот угодил в обоз, заржали перепуганные лошади, встали на дыбы. Солдаты тщетно пытались их утихомирить, оттаскивали с дороги развороченные телеги, раненных и убитых.
- Черт дери! – сквозь зубы прорычал Уваров. – Нас нашими же пушками!
Все знали, что Шамиль воюет трофейной артиллерией.
- Вы женаты. Корф? – спросил зачем-то поручик.
- Нет, - ровно ответил Владимир, почти ничего не чувствуя и удивляясь этому.
- Значит, вас, как и меня, никто не ждет. Я ведь был женат. Причем весьма счастливо, хотя и против воли своей семьи. Потом она умерла. Это вы, вероятно, знаете – обо мне много рассказывают, потому что я сам молчу. Я зол был, как черт. Хотел вырваться. Мы ведь с Юлией обещали друг другу – везде и всегда вместе. А здесь такое предательство. Оставила меня одного. Но вот, что скажу вам… Когда горел Nск, я почему-то почувствовал, что она не изменила слову. Что куда бы я ни пошел, где бы я ни был – она всегда со мной. Потому что она осталась жива в моем сердце. Странная штука. Если меня спрашивают, женат ли я, я говорю, что женат – вдовец ужасное слово. И ведь я, право слово, действительно женат. Просто жена моя умерла. Так-то.
Владимир не любил сердечных разговоров. О себе он не рассказывал никому. Но что-то в рассказе поручика Уварова заставило его увидеть себя самого. Между тем, Уваров достал из кармана длинную тонкую цепочку, на которой висели два обручальных золотых кольца – одно мужское, большое, а второе крохотное – на женский пальчик.
- Вы, верно, считаете меня теперь фаталистом, трагиком. Может быть, так. Иначе к чему хранить такие вещи… На пальце свое не ношу. Пусть они рядом будут. Господи, да что за дикая канонада!
Очередной свист снаряда над головой.. Взрыв. Удар. Боль. Все.
Он пришел в себя в лазарете. Ему хотели отнять ногу. Не позволил. Оказался прав, хотя врачи искренно считали его сумасшедшим. Ногу спасли. Потом долгие месяцы мучений, лечения, восстановления. Еще год в Петербурге, где лучшие врачи казались ему живодерами. Надежду избавиться от хромоты давно оставил. И, наконец, длительный переезд к Репниным в Подольскую губернию, где он прожил в отдельном флигеле больше года. Домой ехать не мог – все мысли его противились этому. Там непременно навалятся старые воспоминания. В одиночестве сошел бы с ума. Глубокая депрессия сменилась апатией. И, в конце концов, Миша не выдержал:
- Уезжай! Куда угодно – в Европу, в Азию, но уезжай! Иначе сгниешь тут заживо!
Семейный доктор Репниных поддержал его – Владимиру необходимо поправить здоровье, которое все ухудшалось. Усиленно рекомендовал юг Франции. Мишель кстати вспомнил о том, что в Ницце у их семьи был домик на окраине города – возле моря. Уединенный и вполне пригодный для жилья. Сейчас его сдавали какой-то семье, но все можно полюбовно устроить – было бы желание. Рана, полученная в Nске, едва не задевшая сердца, в последнее время тревожила. Нога не давала спокойно жить. И Корф принял решение ехать – восстанавливать силы. Хотя ей-богу, лучше бы это его убили в ущелье, а не Уварова – в последние минуты тот думал о жене. А у Владимира сил не было ни думать, ни жить, ощущая свою ненужность.

*****
- Итак, Рахиль? – господин Галопэн приподнял бровь. – Сложная партия, но я не понимаю, с чего бы «Жидовку» решили снова ставить. Она столько лет шла на сцене Гранд-Опера, что успела всем надоесть.
- Я думаю, мадмуазель Каминьска оживит ее своим волшебным голосом, и опера зазвучит иначе, - возразил виконт де Бово, - вы ведь не слышали ее еще в этой роли, я же имел честь. Она восхитительна. Будто Рахиль специально для нее писали.
- Этот тиран мучает вас даже здесь? – изумилась госпожа Галопэн, шутливо улыбаясь Анне.
Переменчивость сентября в том году была непривычной, но приятной. Едва наладилась погода, как виконт де Бово вернулся к идее пикника за городом. Для него они выбрали чудесное место в нескольких километрах от Ниццы, на побережье. Солнце припекало и казалось почти летним. Элегантно и неформально одетые мужчины и женщины разместились на клетчатых пледах, а вооружившиеся корзинами с провизией слуги ненавязчиво обслуживали их. Анна пряталась под зонтиком и была непривычно молчалива. Она была очень занята – изображала спокойствие и равнодушие. Но и сама знала, что получалось скверно. Совсем рядом, на соседнем пледе, буквально плечом к плечу с ней сидел Владимир Корф.
- Вовсе не тиран, - проговорила Анна с почтительной улыбкой, - виконт так добр, что ради меня уговорил руководство театра возобновить эту оперу, зная, как я хочу петь Рахиль.
- Эта роль подходит вам, не так ли? – услышала она из-за плеча голос Владимира.
- Смею надеяться, - ответила Анна, обернувшись к нему. И встретила с ним взглядом. Он смотрел спокойно, даже холодно. Он изменился. Она решительно не узнавала его.
- Женщина из презираемого сословия, отрекшаяся от жизни и счастья ради того, что считала верным, - продолжил Владимир, - яркий образ, красота и сила души.
- Я не думала об этой роли в таком ключе, - чувствуя замешательство, даже волнение, проговорила Анна, - но яркость Рахили несомненна. И партия довольно сложна.
Этот ответ, как ей показалось, удовлетворил его. А Анну не оставляло чувство, что в его словах было нечто большее, чем она услышала. Конечно, женщина из презираемого сословия – это она. Но… Неужели он, в самом деле, верил в то, что она именно такая, как Рахиль?
- Представьте на минуту, - вдруг снова заговорил Владимир, обращаясь к ней тихо, когда речь зашла о чем-то другом, о чем она не успевала следить, - что Рахиль сбежала бы с Леопольдом. Могли бы они быть счастливы?
- Он был женат и, к тому же, иной веры.
- Бросьте, вы, в самом деле, полагаете, что дело в вере и браке? Это было бы слишком просто. Дело во лжи, я полагаю.
- Это история мести, - отозвалась Анна, - мести, рока. Рахиль стала всего лишь орудием в руках судьбы.
- Нет. У нее могла быть другая судьба, сделай она иной выбор. Но она принесла себя в жертву ради любви.
После этого он резко встал и, извинившись, сообщил, что ноют раны, и он вынужден покинуть всех. Анна смотрела ему вслед. Хромающий, опирающийся на трость, и все-таки тот же? Или совсем иной – спокойный и равнодушный?
Оживленная беседа все тянулась и тянулась. Но Анне невыносимо было мучиться и дальше своими вопросами.
- У меня немного разболелась голова, - тихо проговорила она на ухо Андре, - позвольте мне отлучиться на несколько минут, здесь так шумно.
- Конечно, дорогая, вас сопроводить?
- Нет, не хочу лишать вас приятной компании. Я приду в себя и немедленно вернусь. Пожалуйста, не волнуйтесь.
Она шла среди высокой травы, и песчинки попадали ей в туфли. У нее действительно разболелась голова, но еще больше ее тревожило смятение, заставлявшее трепетать сердце. Ей было страшно – впервые за долгие годы она испытывала страх. Но то был страх не перед опасностью. А страх перед неизвестностью. Она шла, куда глядят глаза, а взгляд был прикован к морскому побережью. Море открывалось перед ней во всем своем величии и переменчивости – так странно, до этого года она никогда не видела его. А увидев, не обратила внимания, слишком занятая – воссоздавала картинку из журнала. И только сейчас, в этот солнечный сентябрьский день разглядела его по-настоящему. Она словно жила во сне. Она словно и не жила. Потерялась во времени и пространстве, не могла найти выхода. Ничего не видела, ничего не слышала. Ничего не чувствовала. И лишь теперь пробудилась. Чувства, мысли, зрение, слух – все возвращалось к ней. Вдалеке она увидела экипаж, на котором приехал барон Корф.
Владимир стоял по колени в воде и слушал дыхание моря. Ему казалось, что он дышит вместе с ним. В холодной воде боль в ноге стихала, становилась отголоском, превращалась в что-то несуществующее, что-то из другой жизни. Вода очищала – душу, сердце, мысли. Истина предстала перед ним во всей своей безжалостности – он все там же, где и пять лет назад. За тем окаянным столом, на котором она оставила кольцо, подаренное им.
- Ты все еще служишь? – услышал он за спиной. Обернулся. Анна стояла, глядя на него в упор. Капельки воды на его обнаженной груди поблескивали на солнце, но она почему-то совсем не чувствовала себя смущенной, хотя едва ли не впервые видела его почти без одежды. Даже не испытывала порыва бежать, как это могло быть еще пять лет назад при подобных обстоятельствах. Напротив, он притягивал ее, заставлял приблизиться, едва только она увидела его на пляже. Какое уж тут смущение? Какие теперь приличия? Она довольно пеклась о них пять лет назад.
- Я имею ввиду, ты не подал в отставку? – уточнила она, переведя дыхание.
- Вояка из меня теперь никудышный, - с улыбкой ответил Владимир, указав на больную ногу, - а для службы в штабах я совершенно непригоден. Так что с этим все.
Анна удовлетворенно кивнула. Подошла еще ближе.
- Что тогда случилось с тобой? – спросила она. – Ты так и не рассказал.
- Нечего рассказывать.
Анна еще приблизилась.
- Тебе очень больно?
У него совершенно пересохло во рту. Он жадно смотрел на нее, ощущая себя жалким, ничтожным… Он весь был – оголенный нерв.
- Да, мне больно, - с хрипотцой в голосе ответил Владимир, перекрикивая шум волн.
Она стояла уже у самой кромки воды и волны лизали носки ее туфель. Он, ведомый порывом, пошел к ней, чувствуя, что в воде почти не хромает. Остановился в шаге от нее.
- Ты сможешь простить меня когда-нибудь? – нахмурилась Анна.
Его пронзительный взгляд приковал ее к месту. Так они и замерли – глаза в глаза. И этот немой диалог длился несколько долгих мгновений. А потом он резко притянул ее к себе. Провел пальцами по ее губам. И тихо спросил:
- Рахиль выбрала Леопольда и жизнь?
Анна вздрогнула и постаралась отстраниться – он не пускал.
- Я не актриса! Не настолько актриса, чтобы роли переносить на себя! - чувствуя подступающие к глазам слезы, воскликнула она.
- Нет, ты не актриса, - почти зло проговорил он, - ты не актриса, ты испуганная маленькая девочка, которая никак не может ни на что решиться.
Он продолжал сжимать ее в объятиях, а она вдруг превратилась в безвольную куклу – она, которая мгновение назад полыхала огнем. Понимал, что сейчас она позволит ему, что угодно. И не хотел этого. Впервые в жизни он не хотел ее – такую.
- Стоило встретить тебя на краю земли, чтобы понять, что все кончено, - устало проговорил он. И все-таки коснулся губами ее щеки.
Она вырвалась и помчалась прочь. Туда, где, обеспокоенный, ждал ее виконт де Бово. Владимир хмурился и смотрел ей вслед. Когда виконт приглашал его на этот пикник, несколько дней назад, сказал: «Приезжайте, барон, разделите со мной радость – я планирую объявить там о нашей помолвке с Анной Каминьской».

*****
- Я не смогу стать вашей женой, простите, - тихо сказала Анна в тот же вечер, вновь оставшись наедине с Андре де Бово. Пикник завершился внезапным дождем, и всем пришлось спешно разъехаться. Виконт проводил ее до отеля и, совершенно не беспокоясь о приличиях, поднялся вместе с ней в номер. Теперь они сидели в ее гостиной за чашкой чая, и де Бово повторил свой извечный вопрос.
- Вот как? – добродушно усмехнулся виконт, однако, совершенно не удивившись. – И вы готовы отказаться от карьеры, от славы, перечеркивая этим все, чего мы достигли за эти годы?
- Если такова цена, то да, - твердо ответила Анна. Она была на удивление спокойна. Решение пришло к ней неожиданно, и казалось таким закономерным, что и пути назад уже не было. После странного разговора с Владимиром эта жизнь казалась ей ненастоящей. А связать себя браком с Андре означало еще больше погрязнуть во всем этом. То, что счастья у нее уже не будет, она понимала прекрасно. Она залгалась – даже перед собой. Новую жизнь не начинают со лжи. Анны Каминьской не существует в действительности. Есть лишь перепуганная вчерашняя крепостная до боли влюбленная в своего бывшего хозяина. Но настал тот день, когда она захотела сама стать хозяйкой своей судьбы – и под своим собственным именем.
- Да разве дело в цене? – удивился виконт.
- Дело всегда в цене, - парировала она, понимая, что так просто он не уступит. Он уже очень давно ухаживал за ней. И игра в кошки-мышки была его излюбленным занятием.
- Вам придется искать себе иного покровителя, это вы понимаете?
- Да.
- Так чем же я не угодил вам? – виконт по-прежнему улыбался.
- Видите ли… Я постараюсь объяснить. Когда вы были моим покровителем, вы были в праве требовать от меня чего-то взамен вашей помощи. И я бы безропотно платила эту цену, либо отказалась бы, если бы она была непомерно велика. Это было честно – равнозначный обмен на известных условиях. И я благодарна вам за ваше бескорыстие. Теперь же вы пытаетесь одарить меня еще и своим сердцем, открывая его мне. Я же в ответ не могу раскрыть свое – вот в чем разница.
Виконт тихо засмеялся.
- Конечно, дело только в этом.
- Не только. Вы знаете не меня, а известную певицу.
- Которую, смею заметить, я и сделал известной.
Анна опустила голову и, решившись, тихо сказала:
- Если бы вам были известны подробности моего прошлого, вы бы даже не сели со мной за один стол. Вы знаете лишь то, что я русская, и полагаете, что обедневшая дворянка. Но это не так. Моя вина в том, что я не прояснила этого заблуждения. Пять лет назад я была… Я была крепостной…
- А вашим хозяином был барон Корф.
Анна побледнела и оторвала взгляд от пола. Чашка с чаем едва не выпала из ее рук.
- Осторожнее, мадмуазель Каминьска, осторожнее! - Виконт явно забавлялся, глядя на нее.
- Откуда вы знаете? – чувствуя нарастающее изумление, спросила Анна, но при этом вдруг осознала, что ей становится легче дышать.
- Не удивляйтесь, прелестная Анна. Все очень просто – я никогда не покупаю кота в мешке. С вашей стороны наивно было считать, что я настолько пленился молоденькой актриской из Гренобля, что немедленно оказал ей содействие – я не настолько романтик, хотя и не без того. Вы талантливы и действительно произвели на меня впечатление, но и приехал-то я тогда в Гренобль за вами, хотя мы и не были знакомы.
- Но, Господи, как? – дрожащим голосом спросила Анна. Хотя не все ли равно? Нет, право, она не хотела знать.
- Я близкий друг Александра Репнина, мы были знакомы по дипломатической линии, - ответил он спокойно, - тогда, пять лет назад, мне написал его сын, Мишель, с просьбой помочь его юной протеже, желающей стать актрисой – он знал, какое влияние я имею в театре. В том же письме он и сообщил мне о вашем происхождении, чтобы не ставить меня в неловкое положение, если раскроется ваша тайна. О своем участии в вашей судьбе он просил не упоминать. У вас очень хорошие друзья, Анна.
Анна густо покраснела. Конечно, Сергей Степанович рассказал племяннику об отъезде Анны за границу. И тот немедленно решил прийти на помощь, не спрашивая ее о том.
- Более того, - продолжал де Бово, - он просил меня извещать о переменах в вашей жизни, желая следить за вашими успехами. С тех пор мы вели переписку и довольно сблизились. Когда я сделал вам предложение в первый раз, то написал об этом Мишелю. Он же отнесся к этому весьма скептично. И рассказал мне вашу историю. Он был уверен в том, что пока жив Корф, вы никогда не согласитесь быть чьей-то еще женой.
- Вот как? – ахнула Анна, возмущенная интригами Михаила.
- Да, да! – охотно кивнул де Бово и снова ослепительно улыбнулся, - мы заключили с Мишелем пари – что вы согласитесь стать моей супругой. Что, выбирая между прошлым и настоящим, вы выберете меня.
- Пари? Господи… Как вам могло прийти такое в голову! И Владимир тоже участвует в этом безобразии?
- Нет, конечно. Барон приехал сюда, не зная, что вы непременно встретитесь. Для него это был такой же сюрприз. Или вернее сказать, потрясение. Я наблюдал за вами обоими. И мысленно согласился с Мишелем – пока вы живы, ни один из вас не сможет быть счастлив с кем-то еще. И прошлое – совсем не прошлое, оно властвует, заполняя день сегодняшний. Сегодня я намеренно посадил вас рядом. И одного взгляда было довольно, чтобы все понять. Какой де Бово? В вашей очаровательной головке по-прежнему ваш бывший хозяин и несостоявшийся супруг. Так что я проиграл пари.
- Но и князь Репнин его не выиграл! – возмущенно и взволнованно заявила Анна, поднимаясь с кресла.
Де Бово встал следом.
- Разве? Дорогая, я умею проигрывать достойно и отпускаю вас, чего бы вы не захотели. Вы всегда можете рассчитывать на мою поддержку. Вы напомнили мне о молодости. И о любви. Я желаю вам счастья, милая моя.
Он поставил чашку на столик, галантно поклонился и вышел. Де Бово умел эффектно уходить.
На следующее утро она получила записку. Всего из четырех слов. «Я давно простил вас. В.К.»

*****
Разыскать русского барона с немецкой фамилией, поселившегося где-то в Ницце, не составило труда – хотя он и не был на виду, но не так много русских было в ту пору на юге Франции. Анна принципиально не стала обращаться к виконту де Бово, слишком рассерженная на него за эту интригу, но не могла не признать, что его затея пошла ей на пользу, хотя не способна была еще здраво и спокойно оценить ее. Утром следующего после объяснения с де Бово дня, Анна велела служанкам собирать ее вещи – оставаться и дальше в этом городе было выше ее сил. После всего возвращаться в Париж она не хотела. Она словно бы проснулась, увидев свою жизнь со стороны. И эта жизнь ей не понравилась. О возвращении на сцену Гранд-Опера не могло идти и речи. С виконтом все было кончено, не начавшись. Нужно было думать о будущем, но и думать не получалось. Анна чувствовала себя более растерянной, чем пять лет назад, лишившись покровительства Его Высочества. Но при этом и странно спокойной – как сложится ее дальнейшая судьба ее не трогало теперь. Куда страшнее было иное - нужно было решиться еще на одно, самое важное – на объяснение с Владимиром. Не питая ни надежд, ни иллюзий.
Двери ей открыл… Никита. Несколько коротких мгновений они смотрели друг на друга в полнейшем недоумении. А потом он поклонился, посторонился и что-то нечленораздельно пробормотал, когда она вошла. Он провел ее в небольшую гостиную и довольно холодно предложил чаю. Анна, оглядывавшаяся по сторонам, очень хорошо расслышала его интонацию и ошеломленно взглянула на него.
- Барина дома нет, - сказал он неловко, - ушел. Он прогуливается в это время.
- По набережной? – живо отозвалась Анна.
Никита кивнул и исчез – заваривать чай. Других слуг Владимир не держал. Анна тем временем осмотрела комнату. Довольно скромная, но изящная, она скорее походила на гостиную женщины, чем мужчины. Здесь совсем не ощущалось того, что в этом доме живет Владимир. Но что если он здесь в гостях… у женщины? Взгляд ее упал на зеркало на стене. И, удивленная, она обнаружила, что смотрит из зеркала на нее та самая Анна, собиравшаяся войти в комнату своего хозяина перед дуэлью. Это было настолько непривычно, настолько неожиданно – она совсем отвыкла от себя. Настоящей.
Когда бывший конюх поместья Корфов вернулся с подносом (странное, к слову сказать, зрелище), Анна, наконец, собралась с мыслями.
- Как ты здесь очутился? – спросила она вкрадчиво, осторожно помешивая ложечкой сахар.
- Я с барином на Кавказ денщиком попросился, - буркнул он так, словно бы это все объясняло, - там всему, что нужно, выучился. Теперь везде с ним.
- А как же Татьяна? – удивилась Анна.
- Так ее Долгорукие назад забрали, когда свадьба молодого князя расстроилась.
Анна замерла. Она ничего не знала об этом.
- Князь Андрей? – осторожно спросила она.
- Он самый.
- Как это ужасно…
- Ничего особенного. Я знал, что стоит ему поманить, так она меня бросит. Терять мне в Двугорском уезде было нечего, и я уехал с барином.
- Так ты был с ним все это время?
Никита кивнул. Ее руки задрожали. Она поставила чашку на столик.
- Как его ранили? – наконец, прямо спросила она тихо.
Никита сердито посмотрел на нее.
- А вам-то что за дело? – буркнул он.
- Пожалуйста… Я пять лет… ничего не знала о нем…
- Так кто ж тебе мешал! – еще больше рассердился Никита, но увидев слезы в ее глазах, опомнился и заговорил. – Прости…те… Вы, барышня, как уехали, он немедленно подал прошение на Кавказ. Ранен был дважды – жизни своей не жалел нисколько. Геройствовал. А сам будто от жизни бежал. Да не вышло. Сперва в Nске – в ущелье на отряд напали, так он его вывел, сам под удар подставившись. За это повышение получил. И пролежал в госпитале долгонько – едва в сердце не попали. А впрочем, сердце-то как раз у него... А после город чеченцы сожгли. Там уж Владимир Иванович тоже… В стороне не стоял. И перевели нас в Герзель-аул. А оттуда двинулись мы в Дарго. Вот тогда-то и… Он едва без ноги не остался. Вроде и поправился. А сам чернее черного стал…
Анна побледнела. Так значит, было не одно ранение. Ни пули, ни сабли меня не берут. Но как он может простить ее, если она сама себя простить никогда не сможет?
И тут в дверях показался Владимир. Он, уже почти привычно, опирался на трость. Чернее черного? Да, пожалуй, так. Удивление на его лице, появившееся при виде Анны, сменилось холодностью. Тяжелым взглядом он окинул обоих собеседников. На секунду задержал свой взгляд на Анне, а потом галантно поклонился и сказал:
- Мадмуазель Каминьска… Рад приветствовать вас. Если бы я знал, что вы придете, я…
- Не называйте меня этим именем, бога ради! – воскликнула Анна, вскакивая с кресла. Никита подтянулся весь и спросил:
- Мне можно идти?
Владимир только кивнул, и слуга немедленно удалился. Они остались наедине.
- Могу я справиться о цели вашего визита? – спросил он, наконец.
И тут Анна поняла, что не знает, как ответить на его вопрос. Она в замешательстве смотрела на него, мучительно придумывая слова. В то время как, идя сюда, была уверена в том, что слова найдутся.
- Я… я велела служанке собирать свои вещи, - тихо проговорила она.
- Вы возвращаетесь в Париж и пришли попрощаться? – его вопрос звучал как утверждение, но он внимательно следил за ее лицом, словно бы ждал чего-то. Либо уже не ждал.
Она кивнула и тут же отрицательно покачала головой.
- Я не знаю. Я еще не решила, но в Ницце больше ни дня не останусь.
- Я намеревался пробыть здесь еще некоторое время.
- Вам нравится здесь? – удивленно спросила Анна.
Владимир усмехнулся.
- А отчего бы мне здесь не нравилось?
Она закивала. А потом с недоумением почувствовала, что слезы, которые пыталась сдержать с начала их разговора, вдруг полились сами собой. Владимир же смотрел в ее глаза безотрывно, с какой-то неизвестной ей прежде жадностью.
- Что с вами? – хрипло спросил он.
- Эта глупая опера!– почти обиженно воскликнула она. – Вы нарочно все это придумали… Он был женат и иной веры… И лгал… Вы бы никогда не солгали мне.
- Но ведь и вы не Рахиль, - тихо ответил ей он.
Через мгновение трость была отброшена, и он стоял возле нее.
- Я подумала… что вы никогда уже не сможете меня любить после того, что я натворила, потому что саму себя я простить не могу, а потом ваша записка, и я решила… - прошептала она, не в силах оторваться от его лица, в котором горела, подобно свече, немыслимая, безоглядная… любовь? Господи, она и не знала, что может быть таким это чувство!
- Ваша беда в том, что вы всегда думаете за меня. Уж лучше бы обо мне.
Анна тихонько вздохнула, желая верить, и не веря.
- Здесь есть православные храмы? – спросил он, опаляя ее кожу своим горячим дыханием.
- Я не знаю… Зачем вам? – тихо спросила Анна, не в силах оторваться от его пасмурных глаз, горевших теперь лукавством. А губы его были все ближе.
- Затем, что пора исправлять ошибки, - шепнул он ей на ухо прежде, чем поцеловать.

*****
Год спустя в поместье барона и баронессы Корф приехала чета Репниных. Михаила пригласили быть крестным их первенцу.
- Как вам Ницца? – как-то спросил баронессу Михаил.
- Чудесна, - ответила Анна, вспоминая солнечное утро на пляже, когда Владимир учил ее плавать. Вода была холодной, и ее согревал жар его тела, - жаль только, что православных храмов там нет. Надеюсь, в будущем это недоразумение исправят. Город все популярнее. К слову, перекажите мое почтение виконту де Бово.
Они оценивающе посмотрели друг на друга. А потом весело рассмеялись.
- На что вы спорили? – наконец, спросила она.
- На бутылку коллекционного вина из его погреба, - совершенно серьезно ответил Репнин.
- Немыслимо! – шутливо возмутилась Анна. – Стало быть, наши жизни вы оцениваете в бутылку вина?
А барон так и не узнал о пари, стоившем ему счастья.
Уточка
Жанр: зарисовка
Автор: ДжЫн
Рейтинг: а без рейтинга
Пейринг: а без пейринга
Герои: не внушающие доверия

Примечание: Специально для Наяды. Решила опубликовать в рамках фестиваля, ведь поощряется любое творчество


Разворотили душу мою! Искалечили!
Испепелили огнем бесконечным!
После с издевкой, как синь, беспечною,
Ставили запросто поминальные свечи!

Так возопила, воздевая руки к небу, девица фон Кряк, слывшая истинно литературною дамою среди питерских студентов, начинающих журналистов и драматических артистов. Девице фон Кряк, а попросту Лизавете Максимовне (друзья именовали ее Уточкой) было около тридцати пяти лет, и она относилась к числу женщин, которые свое одиночество скрывают под налетом экзальтированности. Она была миловидна. Но возраст давал о себе знать. Жидкие волосы были нарочно припушены и прикрыты изящным черным беретом. Румянец со щек никак не могла вывести, приходилось обсыпаться пудрой. Брови не чернила – свои были широки и черны. Изящные губы накрашены темно-красною помадой. Немного полновата, но в движениях много проворности. Одета была в черное суконное платье. На плечи накинута кружевная красная шаль. Фройляйн фон Кряк окинула недобрым (театральным) взглядом публику и продолжила грудным голосом:

Эта боль ни за что не излечится!


…Старик Муров зевнул и подпер голову рукою, ибо она почему-то сваливалась на грудь. И зачем он сюда только явился? Ведь ни поэзией, ни живописью, ни вообще чем бы то ни было, окромя магнолий, он давно не интересуется…

Эта боль, что в груди будет выжжена!

Мадмуазель Неверина хрустнула овсяным печеньем, обнажив жемчужные клычки. Вот уж малолетняя хищница. Но пишет отменно… И ничего с ее ядовитой поэзией не сделаешь… «Совсем, как я в былые годы» - невольно пришло в голову фройляйн фон Кряк.

Эта боль станет нашею вечностью!

В салоне появилось новое весьма примечательное лицо. Молодой человек лет тридцати с ясными карими глазами и довольно крупным энергичным подбородком. Вошел тихонько, никто и не заметил. С цветами.

И навек благодетелью высшею!


Девица фон Кряк на последнем слоге повысила голос, дабы он долетел до весьма соблазнительных тридцатилетних ушей, взвизгнула и замолчала, театрально опустив голову и сложив руки за спиной.
Желанные уши вдруг порозовели. И явно не по вине пристального медового взгляда фройляйн фон Кряк. Молодой человек внимательно смотрел в сторону мадмуазель Невериной. Та скромно опустила глаза, заметив робкое внимание красивого мужчины. Нежный изгиб ее губ вздрогнул. Молодой человек облегченно улыбнулся в ответ и подошел к Невериной. Вручил ей цветы. Ясно, поклонник творчества и не только.
Девица фон Кряк поклонилась публике Раздались вялые аплодисменты – все внимание было посвящено вошедшему и молоденькой Невериной. Лизавета Максимовна достала кисет, из него мундштук с папироской. Закурила. Нервно постучала пальчиками по крышке рояля.
«Старею» - решила фройляйн и незаметно вышла из салона.
Его Аня


Фандом: БН
Жанр: мелодрама с запахом прелых листьев
Герои: Владимир, Анна, Робер Ришар, Берта де Шале, Лиза, Михаил.
Время: ревущие двадцатые
Примечание 1: историческая достоверность не выдерживает никакой критики, просто фантазия.
Примечание 2: по мотивам моего же очень старого рассказа про «спасение принцессы».
Примечание 3: Мой подарок Селене и Песчаной Эфе - любимым создателям любимого форума.

    Вы похожи на куклу в этом платьице аленьком,
    Зачесанная по-детски и по-смешному.
    И мне странно, что Вы, такая маленькая,
    Принесли столько муки мне, такому большому.
    А. Вертинский


    І най чекає цілий світ,
    Не забере мене від тебе
    Ані їх колючий дріт,
    Ні синє небо,
    ані чужий терновий цвіт.
    І най зупиниться Земля,
    Най прийдуть все вони забрати,
    Все одно не зможу я
    Тебе віддати,
    бо ти була і є моя.
    ОЕ*



- Вы едете вместе? Кем вам приходится эта девица? – молодой офицер, посмотрел на бородатого седовласого мужчину с такими же седыми и уставшими глазами (о, сколько он видел этих глаз за последние дни!) и тощую белокурую девочку лет тринадцати-четырнадцати, упрямо молчавшую и глядящую на него с опаской.
- Дочь, - буркнул мужчина. Вопросов больше не задавали. Они затерялись где-то в толпе. Но синий взгляд испуганных девичьих глаз еще долго преследовал молодого офицера – неужели такая теперь эта страна?


****
Ноябрь 1925
Владимир Корф, бывший барон, бывший офицер-белогвардеец, ужасно не любил менять привычек, устоявшихся в его жизни. Он входил в тот возраст, когда к изменениям в жизни начинаешь относиться как к чему-то неприятному, хлопотному и даже пугающему. Хотя жизнь его часто делала довольно крутые виражи. Но к чему привык, к тому уж привык. К примеру, на протяжении последних четырех лет он неизменно завтракал в кафе «У Доминик» - потому что оно было напротив его дома, потому что там было уютно. И потому что там варили самый вкусный кофе, какой он только пробовал. Так было и в то на удивление погожее ноябрьское утро. Хлопот предстояло довольно много – в тот день была годовщина свадьбы его матери и мсье Риваля. Вера Николаевна вышла замуж за парижского ресторатора непозволительно быстро, едва лишь получила известие о смерти супруга, Ивана Ивановича. Тот скончался в 1915 от сердечного приступа. Они давно уже не жили вместе. Да и не любили друг друга, наверное. До войны еще она уехала в Париж, а оставшись вдовой и без средств к существованию, не растерялась, стала работать переводчицей с русского языка в какой-то конторе. А потом познакомилась с мсье Ривалем, пожелавшим жениться на ней. Владимир давно растерял весь свой немыслимый снобизм, кормя вшей в окопах наравне с простыми солдатами. Потому не считал этот брак мезальянсом – он был рад, что его мать нашла свое счастье. Теперь же, на десятую годовщину своего брака, мсье Риваль готовил Вере Николаевне подарок – купчую на землю в Провансе, где они мечтали выстроить небольшой домик. Мсье Риваль просил Владимира посмотреть документы прежде, чем подписывать – никак не получалось убедить ресторатора, что тот факт, что Владимир несколько лет учился юриспруденции, в данном случае ничего не значит. Во-первых, он уже много лет не занимался этим, во-вторых, законы в дореволюционной России отличались от французских. Кроме того, следовало еще и самому позаботиться о подарке для Ривалей. Да и заглянуть в редакцию не мешало бы. Он писал очерки о войне и послевоенной жизни. Денег это занятие много не приносило, но Владимиру нравилось, что в его жизни есть еще что-то, кроме ресторана его отчима.
Рано утром он вышел за порог своей маленькой квартиры, которая, несмотря на некую захламленность, ему нравилась. Перешел улицу и зашел в кафе. Поскольку так и не обзавелся семьей, то завтракал и обедал всегда вне дома. Лишь ужины ему готовила немолодая кухарка, нанятая матерью. А прибиралась улыбчивая немка двадцати восьми лет, неизменно сетовавшая на его неопрятность, которую он взял год назад по настоянию же Веры Николаевны (давно избавившаяся от предрассудков, в глубине души та надеялась, что фройляйн Дарт непременно понравится Владимиру, сыграет его немецкая сентиментальность, и они поладят). Но то ли сентиментальности у Владимира не осталось, то ли немка, к слову довольно хорошенькая, не слишком старалась, но за этот год молодая женщина удачно вышла замуж за мясника, и была вполне счастлива. Владимир же с обеими работавшими на него женщинами не поддерживал дружеских отношений, ограничившись лишь тем общением, которое накладывал факт того, что он являлся их работодателем.
Несмотря на ранний час, улица была многолюдна. А в кафе посетителей почти не было. Лишь забавный маленький старый художник в серой тужурке и в сером же шарфе, за которым Владимир наблюдал уже четыре года, но никогда не заговаривал с ним. Этот человечек каждое утро приходил сюда, садился за один и тот же столик, ничего не заказывал, кроме чашки чая, и подолгу сидел, глядя куда-то сквозь лица людей и чиркая спичками. Иногда он закуривал, но чаще всего просто стучал пальцами по столу, как пианист, небрежно наигрывающий какую-то одному ему ведомую мелодию. Впрочем, почему Владимир решил, что это художник, он и сам не знал. В тот день старичок против обыкновения улыбнулся Владимиру, как старому знакомому. Владимир ответил ему, любезно кивнув головой. Художник почему-то обиделся и отвернулся.
Мимо промчался мальчишка – продавец газет. Владимир окликнул его, купил газету и устроился за одним из столиков. Хорошенькая официантка подошла, стуча каблучками, словно бы заранее оповещая о своем приближении. Сделал обычный заказ – кофе с круассанами. И развернул газету – не терпелось прочесть опубликованный в это утро очерк из-под собственного пера. И объявление об юбилее Ривалей – Вера Николаевна просила его сделать заметку. Быстро пробежав глазами длинные столбцы, он нашел светскую хронику. И неожиданно для себя наткнулся на статью о предстоящей свадьбе какого-то знаменитого бретонского судовладельца из Бреста и дочери покойных ныне доктора Пьера де Шале и известной некогда русской актрисы Марии Богуславской – Анны де Шале. Владимир долго вглядывался в прыгающие перед глазами строки, пытаясь осознать их значение, но никак не мог – эти имена казались магическими словами, смысла которых ему не постичь.
- Мсье, ваш заказ, - прощебетала официантка, расставившая на столике заказ и приборы, с самой очаровательной улыбкой, на какую была способна – такие улыбки не растрачиваются понапрасну, - мсье, вы слышите? Мсье Корф?
- Что? – из-за газеты буркнул мсье Корф. – Ах да… Сколько с меня? Держите.
Оставив на столике банкноту и свернув газету, он торопливо вышел из кафе. Официантка тоскливо посмотрела ему вслед, чувствуя, как в очередной раз сжимается ее сердце при одном взгляде на этого красивого сероглазого русского барона с проседью в темных волосах.
Владимир спешил в редакцию Так много дел. Столько всего необходимо успеть. И к прочим повинностям добавилась еще одна – необходимо было теперь отослать телеграмму в Брест. С поздравлениями Анне. Его Ане.
________________________
*И пусть ждет целый свет,
Не заберет меня от тебя
Ни их колючий провод,
Ни синее небо, ни чужой терновый цвет.
И пусть остановится земля,
Пусть придут все они отнять,
Все равно не смогу я
Тебя отдать, ведь ты была и есть моя.
ОЭ
*****
Ноябрь 1920
Духота и тяжелые запахи вагона доканывали более душевных метаний, испытываемых с переменным успехом на протяжении последних нескольких суток. Как хорошо, что подчас физический дискомфорт затмевает рассудок. Потому что если бы он начал думать, то непременно сошел бы с ума. А он обещал матери вернуться живым и невредимым. Когда-то очень давно – когда еще получал письма. Череда последних лет проносилась, как столбы за окном поезда – не остановить, не свернуть. Шесть лет по привычке – немыслимо. Видом своим он давно уже не напоминал молодого барона Корфа – беззаботного студента и ветреного франта. Одетый в видавшую виды серую солдатскую шинель, в надвинутой на глаза огромной, не по размеру подобранной, шапке, с длинной грязной бородой, в которой виднелась уже седина, он выглядел в два раза старше своих двадцати семи лет. Владимир понимал, что представляет собой весьма плачевное зрелище, но это только забавляло его. Всё, что ему теперь оставалось – этот невесёлый смех, от которого становилось и грустно, и горько.
Война «выплюнула» его в Харькове два месяца назад. Выбитая из этого города в декабре 1919 года деникинская армия не оставляла надежды вернуться вскорости в город. Однако этой надежде уже не суждено было сбыться. В феврале 1920 деникинская армия эвакуировалась из Новороссийска. Владимир был контрразведчиком. Участвовал в подрывной деятельности, но в какой-то момент понял, что больше не может. Что невозможно без конца удерживаться на грани. Что приказов от руководства больше не будет. И его единственная цель теперь – выбраться. Он спешил присоединиться к армии генерал-лейтенанта барона Врангеля в Крыму. Туда и пробирался в эти первые холодные ноябрьские дни. Теперь он трясся в поезде, переполненном самой разношерстной публикой, надеясь, что к утру будет уже в Джанкое. Багажа с собой не было никакого, кроме отцовских часов, писем Лизаньки и старинного серебряного кольца с нефритом – семейной реликвии. Все эти сокровища были связаны в вышитый матерью платок и спрятаны за пазуху. И он скорее расстался бы с жизнью, чем с этим узелком. К слову, за пазухой был еще один осколок менее приятного прошлого – пистолет, который он прихватил с собой из Харькова.
За окном проносились поля, но он был уже не здесь. Так странно, что не содрогалась душа при мысли, что сюда он уже не вернется. Все здесь становилось чужим, не принадлежавшим ему и его прежнему миру. Вспоминалась юность. Детство в поместье под Петербургом, где они соседствовали с Долгорукими. Вспоминался князь Андрей, друг детских проказ, вспоминалась Сонечка, самая серьезная из них. Миша Репнин, гостивший у них на каникулах, и так мило читавший Соне стихи… Вспоминалась Лиза… Насмешливая, отважная, гордая…
- Аnne, viens dans notre wagon - nous serons de retour* , - услышал он глубокий мужской голос и невольно обернулся – нечасто теперь встретишь французскую речь. Возле выхода стояла интересная троица – молодая и невероятной красоты женщина в черном пальто и элегантной шляпке (он забыл, когда в последний раз видел как такие шляпки, так и таких женщин), мужчина средних лет с пышными бакенбардами и девочка лет тринадцати на вид, белокурая и хорошенькая – внешность свою унаследовавшая, вероятно, от матери. Девочка испуганно осмотрелась, кивнула и вышла из вагона. Пара пошла дальше.
Поезд проезжал мимо небольшого леска, когда из оцепенения Владимира вывело странное, но совсем неудивительно обстоятельство. На пригорке в стороне леса стоял одинокий всадник. Неожиданно он развернул коня, пришпорил его и помчался в лес. Владимир невольно привстал, глядя ему вслед. «Не к добру» - успел подумать он прежде, чем где-то впереди раздался взрыв и поезд тряхнуло. С полок стали падать узлы, люди, чемоданы. Владимир быстро скатился на пол и стал лихорадочно соображать, что делать дальше. Посреди начинавшейся паники это удавалось скверно. Хором заревели чьи-то дети, заверещали женщины. Это вызывало в нем раздражение. Раздался свист пуль. Француз с бакенбардами упал лицом навзничь – пулей пробило висок. Слишком упорно глядел в окно. Зря. Следом за ним последовало еще несколько раненных. В том числе и красивая женщина в шляпке. Она только охнула и осела на пол рядом со своим мужем. «Жить не будет» - подумал Владимир. Времени на раздумья уже не было. Еще немного, и всадники достигнут поезда. Он быстро прикинул, что последний вагон был ближе всех к примеченному им леску. С одной стороны, его быстрее всего достигнут бандиты. С другой – выскакивать из центра поезда и мчаться под открытым небом еще опаснее. Владимир нащупал пистолет, достал его, взвел курок, приподнялся и, склонившись в три погибели, бросился бежать к последнему вагону – бежать было недалеко, но все же. Над головой свистели пули – ехавшие в поезде мужчины-военные принялись оборонять поезд. Владимир в эти игры играть не желал. Все свои крепости он давно оставил. И от того, что он выпустит дух нескольким головорезам (насколько патронов хватит), ничего, в сущности, не изменится. Ему почти повезло – грабители начали забегать в поезд, когда он был почти в хвосте. Он, наконец, разогнулся, надвинул шапку на глаза – авось в суматохе примут за своего, в его-то виде это было не так сложно. И вдруг среди всех шумов и криков услышал один, заставивший его замедлить ход. Вагон был купейный. Владимиру сделалось любопытно – неужели есть еще люди, которые ездят в купе? Крик раздался снова – еще более душераздирающий.
Владимир не выдержал и, ногой распахнув дверь в купе, вошёл. Его глазам предстала мерзкая сцена. На диване лежала белокурая девочка. Та самая, «француженка», чьих родителей убили е него на глазах. Рот ей зажал грязной лапой здоровенный увалень, а другой своею лапой пытался задрать её юбку. Словом, ничего особенного. Такого Владимир навидался уже за войну. Другое поразило его – синева ее глаз, синева в которой не было ужаса или боли, или пагубной обреченности. В них была ярость, какой он не видел прежде. Она пиналась ногами и пыталась укусить негодяя.
-Семене, це ти? – не оглядываясь, спросил бандит.
-Я, я,- тихо ответил Владимир и выстрелил. Тело рухнуло на пол, а девушка, подняла на него глаза. В их синеве не утихала ярость и угроза. Угроза ему? Она бросилась к дивану, на котором стоял саквояж, и быстро что-то достала оттуда. В лучах заходящего солнца блеснула сталь – она держала в руках кортик. Маленькая девочка, угрожала ему, если он приблизится. Владимиру сделалось вдруг смешно. Смешно и досадно – что теперь с ней делать? Какой смысл ее спасать, если сейчас войдет другой бандит и завершит начатое первым.
- Que faites-vous**? – спросил он быстро. Девочка вздрогнула и опустила кортик. Французская речь подействовала на нее отрезвляюще. Она с ужасом посмотрела на труп под ногами.
- Allons***, - коротко бросил он. Девушка не заставила себя ждать – сунула кортик обратно в саквояж, схватила его и побежала следом за ним, на ходу поправляя юбки и надевая пальто. Все это выходило у нее одновременно и так ловко, что Владимир рассердился еще больше – и что теперь прикажете с нею делать?
Владимир открыл дверь вагона, свежий степной ветер ударил ему в лицо. Рискнуть? Нужно было рискнуть. Иного пути он не видел. Основная драма разыгрывалась в центральных вагонах поезда. Поблизости почти никого не было, кроме нескольких смотрящих.
- Мы их не обойдем, - неожиданно по-русски сказала девушка, впервые разомкнув уста. Акцент ее был заметен, но говорила она бегло.
- Значит, придется пострелять, - сквозь зубы ответил он, - зайдите мне за спину.
Девушка подчинилась. Владимир наполовину высунулся из вагона и сделал несколько прицельных выстрелов. Лишь два вернулось в ответ. Затем спрыгнул на землю, схватил девочку за талию и опустил на землю. К вагону были привязаны две лошади без седоков.
- Вы ездите верхом? – зачем-то спросил он, понимая, что ее ответ ничего не решит. Отвязал коней, пока их не заметили.
- Мои родители, - проговорила она, - они там…
Владимир на мгновение растерялся. Повернул к ней лицо и заглянул в глаза.
- Их там нет, - быстро сказал он и отвел взгляд, - нет времени. Едем.
Он подхватил ее, усадил на лошадь. Осторожно забрал из рук саквояж – безвольные, они легко отпустили его. И только потом осмелился посмотреть на нее. Хотя лучше бы не делал этого – на его глазах рушился чужой мир. Она не плакала. Как и там, в поезде. Но свет, горевший в ней, в эту минуту погас. Но и дальше тянуть было некуда. Он отошел от нее, быстро запрыгнул на свою лошадь, пристроил саквояж своей спутницы и дернул поводья.
- Плакать будете потом, - крикнул он, увидев, что от соседнего вагона к ним уже мчатся несколько человек, размахивая пистолетами, - пригнитесь!
Девушка послушала его, пришпорила лошадь, и они помчались к лесу. Совсем рядом с ними свистели пули. Владимир не оглядывался. Не мог, не хотел. Его успокаивал топот копыт рядом – девочка не отставала, оказавшись хорошей наездницей. Лес все приближался – как спасение.
- Смотрите назад! - услышал он звонкий голосок своей спутницы, - смотрите!
Он оглянулся. Погони не было. Те немногие бандиты, бросившиеся было за ними, размахивая руками и что-то крича, бежали обратно к поезду.
- Что это? – спросила девочка, придерживая поводья. – Что происходит? Я не понимаю!
Владимир, пытаясь оценить ситуацию, быстро осматривался, вдруг приметив, с противоположной от них стороны к поезду приближается военный отряд. «Большевики!» - догадался он.
- Видите? – он указал ей в ту сторону. – Уберемся отсюда скорее.
Она кивнула. Снова посмотрела на него своими не по-детски умными глазами, от которых его почему-то бросило в жар, и они помчались в лес, надеясь укрыться там на некоторое время прежде, чем продолжить свой путь.

_________________________________
* Анна, иди в наш вагон, мы скоро вернемся
** Что вы делаете?
***Идемте

*****
Погода была на удивление сухой и теплой. В лесу пахло хвоей и сухими листьями. Они почти не говорили с того момента, как покинули поезд. Девочка своим молчанием совсем не мешала ему думать. Она и сама, судя по всему, не желала говорить. Владимир жалел ее – в одночасье лишиться родителей и очутиться в лесу с незнакомым мужчиной. Но, господи, что же делать с ней теперь? Он только теперь хорошенько ее рассмотрел и пришел к выводу, что она старше, чем показалось ему сперва – из-за совсем невысокого роста и некоторой угловатости ее можно было перепутать с ребенком. Да и лицо ее было по-детски нежным и светлым. Она устала. Но сомкнутые губы были неподвижны – девочка ни за что не призналась бы в этом, не желая докучать. К тому же потрясение ее было слишком сильно – едва ли она сама осознавала степень своей усталости. Владимир не знал, о чем говорить с ней, не хотел говорить с ней, но понимал, что заговорить, все же, придется.
- Мы можем спешиться, - тихо сказал он, - у вас наверняка все болит от долгой езды.
- Куда ведет эта дорога? – разомкнула она губы.
Лесная дорога, по которой они ехали, была узкой, казалось, что она почти смыкалась где-то впереди.
- Надеюсь, что куда-нибудь, где мы сможем остановиться на ночь, - улыбнулся Владимир.
- Нельзя, - ответила девочка, - я не настолько ненаблюдательна, чтобы не сообразить, что вы не особенно дружны с большевиками.
- Я ни с кем не дружен, - усмехнулся Владимир, - но я не позволю вам всю ночь провести в лесу.
- Будто у нас есть выбор, - буркнула она.
Еще некоторое время они ехали молча. Но Владимир не выдержал первым:
- По некотором размышлении я пришел к выводу, что нам пора бы, все же, познакомиться. Владимир Корф, в прошлом барон, офицер – со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Девочка горько усмехнулась и покачала головой, а потом ответила:
- Анна де Шале.
Владимир на секунду задумался – имя показалось ему знакомым. Анна же, увидев его озадаченное лицо, улыбнулась. И улыбка ее впервые за этот день была спокойной.
- Мой отец – тот самый Пьер де Шале, французский аристократ, женившийся на русской актрисе Марии Богуславской. Эта история много наделала когда-то шуму в газетах – думаю, что и ваших тоже.
Он вдруг вспомнил – Мария Богуславская была известна в России, когда он был еще мальчиком. Его отец, большой любитель театра, нередко собирал в своем салоне людей искусства. Богуславская тоже бывала у них. Она была ослепительной красавицей, и все мужчины были немного в нее влюблены. Владимир усмехнулся – может ли себе представить эта девочка, что когда-то он был почти знаком с ее матерью – почти, потому что ребенка не пускали по вечерам в гостиную. Мать не позволяла. Но он иногда подглядывал в щелочку. Потом труппа Мариинского театра уехала с гастролями во Францию, и Мария Богуславская в Россию уже не вернулась, выйдя замуж за аристократа, и, оставив сцену, уехала с супругом в Брест на севере Франции.
- В том кругу, где вращался мой отец, - продолжала Анна, - не принято жениться на актрисах. Но maman была очень красивая… В нее все влюблялись… И даже родители отца благословили их брак… Они были очень счастливы…
И вдруг заплакала. Тоненько, тихо, с такой обреченностью, что у Владимира дрогнуло что-то глубоко-глубоко в душе. Она весь день держалась, хотя могла бы впасть в истерику еще там, в поезде. Но и сейчас это не было истерикой. Просто горе оказалось слишком сильным для маленькой и отважной девочки.
- Вашего отца убили сразу, - тихо сказал Владимир, - он ничего не почувствовал. А ваша мать последовала за ним очень скоро.
- Вы видели все? – живо спросила Анна дрожащим голосом.
- Я заметил вас всех сразу, едва вы вошли в мой вагон. Вас при мне отправили назад, в купейный.
Анна кивнула и опустила голову. Слезы продолжали течь по ее лицу, рот некрасиво кривился, но даже плачущая, она казалась похожей на ангела.
- Жаль, - сказала Анна, - я все надеялась, что вы эти слова просто так сказали, чтобы поторопить меня, когда мы бежали. Мало ли, что можно сказать…
- Не все можно сказать.
- Я и говорю – жаль.
Она уже не плакала. Смотрела прямо перед собой. Спина ее была ровной, как доска. Взгляд – спокойным, но несчастным.
- Сколько вам лет? – зачем-то спросил Владимир.
- Шестнадцать, - ответила Анна.
Он улыбнулся. Маленькая птичка, но смелая.
- Я думал, вам меньше, - усмехнулся он.
- Это потому что я слишком худая, - маленький лучик улыбки вдруг пробился через пелену скорби и боли, и лицо ее показалось ему самым прекрасным, что он видел в своей жизни, - maman все пыталась меня откормить, но без толку.
- Вы так хорошо говорите по-русски. Я полагаю, это мадам де Шале вас обучила.
- Он для меня почти такой же родной, как французский, - все с той же улыбкой ответила Анна.
Снова замолчали. Уже почти совсем стемнело, и Владимир понимал, что лошадям все же нужно было дать отдых. Им предстоял долгий путь. Они, наконец, спешились, отошли немного в сторону от тропинки – мало ли кто может проехать по ней, а им вовсе не хотелось обнаруживать свое местонахождение. И привязали лошадей к одному из деревьев.
- Вы знаете, - нарушила молчание Анна, выглядевшая немного отстраненной, словно бы мысли ее были далеко отсюда, - я ужасно боялась лошадей в детстве. В Бресте у моей тетушки была когда-то очень хорошая конюшня – чистокровные скакуны. Они участвовали в скачках даже, и побеждали. Потом отцу вздумалось обучить меня. Он привез меня к тете, а та… сумела вытрясти из меня страх перед лошадьми. Нет, я не питаю к ним большой любви, но больше не падаю в обморок при виде их копыт и вполне могу провести некоторое время на природе верхом. Но, признаться, сегодняшняя скачка побила все мои личные рекорды.
- Весьма полезное умение, - усмехнулся Владимир, - а готовить, не имея продуктов, вас тетушка в Бресте не учила?
- Увы, господин барон, я и с продуктами не на многое способна, - тихо ответила девочка, но взгляд ее по-прежнему был пустым и равнодушным.
Владимир нахмурился.
- Не нужно этих церемоний, - вдруг сказал он, - чем скорее мы забудем о прошлом, тем проще будет жить. Я давно уже не барон. И даже почти не чувствую себя им. Зовите меня Владимиром.
- Но вы старше меня, - пискнула она.
- Тогда Владимиром Ивановичем – если это не сложно для иностранки, - он невольно рассердился, и слова его прозвучали резко. Да, он старше. Он немыслимо старше этого шестнадцатилетнего ребенка, и дело даже не в летах – дело в том, как он чувствует. Интересно, поверила бы она ему, если бы он сказал, что ему всего двадцать семь? А впрочем… Даже так – разница между ними была слишком велика. Но это только на теперь, на этот вечер. После все будет иначе. Она переживет эту ночь и станет на целую вечность старше. Сегодня она лишилась отца и матери. В горячке их приключения едва ли Анна осознала уже, что произошло. Бурный поток подхватил ее, и она лишь пытается выплыть. Действительность навалится позднее – и ему придется стать свидетелем ее горя. И, может статься, утешить ее. Но она тоже повзрослеет, слишком сильно повзрослеет для своих лет.
- Какие у вас красивые имена, - прошептала Анна, погладив лошадь по крупу, - Вла-ди-мир… Вы счастливый человек, владеете целым миром.
- Я не владею собственной жизнью, к чему мне мир? – уже мягче ответил он. – Признаться, если я не посплю хоть не много, то окончательно озверею. И вы устали, - подошел к ней и заметил, что она больше чем на целую голову ниже него, - ну что, привал?
Анна кивнула и подняла на него глаза. Она смотрела так, как смотрят люди на краю пропасти – еще полшага, и сорвешься. Ей было страшно, невозможно, немыслимо страшно хоть на минуту остаться одной – иначе неизбежный груз этого дня раздавит ее. Позднее они развели костер, сели возле огромного толстого дуба и долго-долго смотрели на огонь, слушая потрескивание дров. И молчали. Ни о чем не думая, не позволяя ничему ворваться в эту ночь и в этот огонь. Но вдруг Анна встрепенулась, как птичка, и спросила:
- Что же мы будем делать дальше?
Владимир, не желая возвращаться в реальность, некоторое время не отводил взгляд от огня, а потом разомкнул губы, сказав:
- У вас остался кто-нибудь из семьи? Братья? Сестры?
- Только тетя в Бресте.
- А у меня мать в Париже… - начал размышлять вслух Владимир, - наверное… Хотя я три года не имел вестей от нее. Но искать ее я начну именно там. Что ж, нам по пути с вами. Армия Врангеля теперь в Крыму… Попробуем добраться. А оттуда в Константинополь, а дальше… Я постараюсь раздобыть денег…
Анна улыбнулась и покачала головой.
- Вы полагаете, я просто так ухватилась за саквояж? Там документы и деньги…Довольно, чтобы нам добраться до Франции. Papa ужасно рассердился, увидев, что я увязалась за ними и оставила вещи… Отправили меня в наш вагон… Они хотели найти проводника, узнать, сколько еще ехать до Джанкоя. А тот запропастился куда-то…
Всхлипнула, но тут же справилась. Не сейчас – она словно бы забралась в кокон и не желала позволить боли завладеть собой. Ей будет очень больно потом. Но не сейчас.
- Спите, Аня, - шепнул Владимир, - спите, вы совсем без сил. Я буду охранять вас, а потом мы поменяемся. С рассветом нужно будет двигаться дальше.
Анна послушно закрыла глаза и прислонилась головой к дубовому стволу. В свете подрагивающих бликов костра он увидел, как одна-единственная слеза блеснула на ее щеке. И скатилась к подбородку. Ему мучительно захотелось вытереть эту слезу. Но он не стал этого делать – всех слез не утрешь.
- Вы назвали меня… так чудно и ласково… - прошептала Анна, не открывая глаз – повторите, пожалуйста.
- Аня, - повторил он.
- Анья… Красиво, - на ее нежном лице расцвела тихая улыбка. А потом она вдруг тихо-тихо, волшебным голосом, какого не могло быть на этой земле у человеческого существа, запела:
Le roi a fait battre tambour
Le roi a fait battre tambour
Pour voir toutes ses dames
Et la première qu’il a vue
Lui a ravi son âme.

- Marquis dis-moi la connais-tu?
Marquis dis-moi la connais-tu?
Qui est cette jolie dame?
Le marquis lui a répondu:
- Sire roi, c’est ma femme.
_______
Бить в барабан велел король,
Всех дам собрать решил он,
И в тот же миг одна из них
Сердце его пленила.

- Узнай, маркиз, кто дама та,
Мне окажи услугу.
Маркиз, бледнея, прошептал:
- Сир, то моя супруга.

Владимир невольно закрыл глаза, вслушиваясь в нежный высокий голос, который пробирал до самого нутра, забирался под кожу, тревожил душу. Превращал его самого во что-то нежное, высокое, что он похоронил давно, о чем не догадывался.
- Несчастный король, - тихо сказал он, когда ее голос смолкнул и растворился в тишине ночи, - полюбить жену своего друга.
- Несчастная маркиза, - усмехнулась Анна, - у этой песни не самое веселое продолжение. Король пожелал сделать ее своей любовницей, разлучил с маркизом, и королева отравила бедняжку букетом из лилий.
- Какая трагедия, - улыбнулся Владимир, - хотя это вполне в духе монархов.
- Эту песню очень любила maman.
- Как вы здесь очутились? – наконец, спросил он.
- Отец был врачом. С началом войны ушел на фронт. Последнее, что мы знали о нем, это то, что его отправляют в Россию с какими-то медицинскими поставками. Потом он пропал. Мы целыми днями писали письма куда только можно… Месяцами ждали ответа. Во всех ведомствах разводили руками. Известно было лишь, что конвой, в котором ехал мой отец, не дошел до места назначения. И только несколько месяцев назад нам пришло письмо о том, что он в России, в каком-то госпитале под Москвой. Был тяжело ранен, а теперь работает там же – военным врачом. Maman всегда очень быстро принимала решения. И на другой день мы уже искали возможность выехать за границу. То, что нам предстояло пересечь несколько линий фронта, нас в то время мало занимало.
- Но почему мадам де Шале не оставила вас с тетушкой в Бресте? – удивился Владимир. – Ведь это слишком рискованно…
- У них всегда были сложные отношения, - смутилась Анна, - в том кругу, из которого мой отец, не принято жениться на актрисах. И хотя его родители приняли его брак, тетушка так и не сумела этого сделать. Но она очень любила меня. И с началом войны неоднократно убеждала maman, что я должна воспитываться в поместье де Шале, то есть с нею… Особенно, когда пропал отец, и мы уехали в Париж – там проще было достать какие-то новости. Потому мы уехали вместе, хотя это был не самый разумный поступок.
- Я бы сказал безответственный, - мягко сказал Владимир.
- Да, да… Конечно… Совершенно… И как результат я сижу здесь, в лесу, рядом с вами. И пою глупые народные песни.
- К слову, очень хорошо поете, - засмеялся Владимир.
- Я училась, - с некоторой гордостью в голосе сказала Анна, - maman мечтала, что однажды я стану знаменитой.
- Но это совершенно не одобрял ваш отец, - улыбнулся Владимир, и она согласно кивнула. Было так странно улыбаться именно теперь. Но это не казалось неправильным. Они просто столкнулись в этом мире и на какой-то промежуток времени должны были идти вместе. Но обоим было спокойно на душе, словно бы именно сейчас они пришли домой. Владимир невольно задумался – где он теперь, его дом?
- Вот, что я придумал, - сказал он, - наша с вами пара будет вызывать много вопросов – мужчина и девочка, которой не больше тринадцати лет на вид, к тому же хорошенькая, как херувим… А сами понимаете, лишнее внимание мне, во всяком случае, совсем ни к чему. Потому я предлагаю нам с вами выдавать себя за отца и дочь. Скажем, что вы потеряли документы… А с моей нынешней физиономией я вполне сойду за вашего отца. Сколько бы вы мне дали лет?
В его глазах сверкнул озорной огонек, и девушка почувствовала себя смущенной.
- До сорока? – спросила она, краснея.
Владимир засмеялся. Хотя смех бы его должен был быть невеселым.
- Что ж, стало быть, все немного лучше, чем я думал, - сказал он, - я бы дал себе не менее сорока пяти.
- А сколько вам на самом деле? – неловко спросила Анна.
- Двадцать семь, - улыбка на его губах сделалась совсем веселой.
Анна удивленно подняла брови, но глядя на его веселость, и сама улыбнулась.
- Хорошо, - сказала она, - я согласна временно побыть вашей дочерью, пока мы в России. Но в Константинополе я снова стану Анной де Шале.
- Но есть еще один важный нюанс. Поменьше открывайте рот. С вашим акцентом нас быстро разоблачат.
Анна послушно кивнула. А потом вдруг безо всякого перехода сказала:
- Я хотела его убить. Если бы могла – убила бы.
- Что? – опешил Владимир. – Кого?
- Этого… Которого вы застрелили…
Он не знал, что ответить, но ей, кажется, и не нужно было, чтобы он отвечал. Она теперь казалась совершенно серьезной и спокойной.
- Когда он вошел к нам в купе, я не успела достать отцовский кортик. Если бы он был у меня, я бы им воспользовалась так или иначе.
- Слава богу, вам не пришлось, - тихо сказал Владимир.
- Да. Слава богу. Только я боюсь спать – закрою глаза, а передо мною снова это ужасное лицо, в котором нет ничего человеческого с мерзким запахом пота, лука, чего-то гадкого, кислого…
- С кошмарами ничего не сделаешь, - пожал плечами Владимир, - может быть, когда-нибудь это пройдет.
Сказал и ужаснулся. Кошмары мучили его уже много лет. Со времени первых сражений в 1914 году. Ему казалось подчас, что он захлебывается в луже крови – своей, чужой… Какая разница.
- Я должен был защищать поезд с другими мужчинами, - сказал Владимир глухо, - по всем правилам, которые приняты для таких, как я, должен был. Но вместо этого сбежал. Я никогда ниоткуда не сбегал. А там решил для себя, что не спасу никого своим геройством, и ушел.
- Вы спасли меня.
- Это не извинение.
- Вы погибли бы там… Надо мною надругались бы… Мы бы не философствовали бы здесь с вами, не строили бы планов о том, как добраться до Константинополя. Вы просто пустили свою жизнь по иному пути. Это не извиняет вас, не оправдывает – но вам и не нужно оправдания. Вы просто перестали воевать. Никто не виноват. Жизнь виновата.
Владимир вздрогнул.
- Мой долг был стоять до последнего.
- А вы и стоите. Только в другом направлении, - улыбнулась она, - но у вас есть жизнь. И есть цель – выжить.
- Но не любой ценой, - тихо проговорил он.
- Мне кажется, цену вы уже заплатили.
- Я когда-то был очень счастлив, - сказал Владимир, - теперь даже не верится, что возможно такое счастье. У меня были родители, были друзья, была невеста… Лиза… Мы хотели пожениться в октябре 1914 года. Но случилась война. И не случилось нас. Я ушел на фронт немедленно. Был ранен, был в плену. А когда вернулся, то уже моей прежней жизни не было.
- Смотрите, снег пошел! – Анна подняла голову к небу. Действительно. Первый в этом году снег, завораживая взгляд, словно бы танцуя, медленно ложился на землю и серо-коричневые гниющие листья.
- Вам холодно? – обеспокоенно спросил Владимир.
- Нет, мне тепло. Просто я очень люблю снег. Так красиво… В Бресте зимы теплые, он редко бывает.
- А здесь зима без снега – большая редкость. В прежние годы в такую погоду любили бродить в парке… У меня было два близких друга – Андрей и Мишель… У Андрея были две сестры. Лиза и Соня. Они прогуливались с гувернанткой. Мы все тогда были влюблены или играли в любовь – нам было по двадцать с малым лет. Мишель ухаживал за Соней, а я – за Лизой. Андрей – за сестрой Мишеля, Натали. Однажды, на катке я признался Лизе в любви. Был декабрь, шел снег. Она неловко поскользнулась, упала, рассердилась. Я успокаивал ее и… Мы были очень-очень счастливы в тот день. Вечером в театр, потом взяли извозчика и катались до головокружения. Ее родители знали меня с самого детства, нас почему-то всегда отпускали вместе, куда бы мы ни попросились. В тот вечер я говорил с ее отцом. И Лиза стала моей невестой. На новый год мы звали гостей, в гостиной ставили большую елку – кажется, это была последняя елка в моей жизни. Но я до сих пор помню ее запах. И запах блинов на кухне – наша кухарка пекла лучшие в мире блины. Соня пела – она, конечно, не так хорошо пела, как вы, но все-таки была очень музыкальна. Потом Миша сделал ей предложение, а она отказала ему. Был такой скандал… И ведь все полагали, что они непременно поженятся. Тогда казалось, что это конец света, мы были юны и бестолковы. И, наверное, излишне искренни. Знаете, Мишель был лучшим моим другом. Он остался служить где-то при штабе. И слава богу – этот человек не был создан для войны. Скорее поэт, чем воин, хотя мундир ему шел. Соня умерла от туберкулеза два года назад – где-то в Финляндии. Андрей отправился в Харбин, где присоединился к восстанию Колчака. Наташа уехала с ним. В последний раз я видел Лизу в шестнадцатом, когда приезжал в отпуск после ранения. Она была такая бледная. И всё просила меня не уезжать, будто бы чувствовала, что нам не суждено более увидеться. Я хотел с ней тогда же обвенчаться. Но не сложилось. Потом я попал в плен, а, вернувшись в начале семнадцатого, узнал, что она вышла замуж за Мишу. Они уехали куда-то в Европу и затерялись там уже окончательно. Мой последний приезд в Петербург вышел очень горьким. В нашем доме был госпиталь… Ничего моего, сокровенного, там уже не осталось. Зачем-то поехал к Долгоруким. Петр Михайлович расчувствовался, провел меня в комнату Лизы зачем-то… Обычная комната. Знаете, как у всех девушек: картинки, рукоделье, книжки, ножницы для бумаги, картонки от шляп, шпильки, бусы жемчужные – мой подарок. И, что меня более всего озадачило, её духи. Те же, что и много лет назад, когда мы были влюблены, будто она только что была здесь, но минуту назад вышла зачем-то. Этот запах, не выветрившийся, едва не свёл меня с ума в одно мгновение. Запах пыли и её духов. И солнечный свет, пробивавшийся через задернутые портьеры. Теперь это всё перегорело, переболело. Осталась одна только самая последняя, самая глухая боль, где-то в груди – о несбывшемся. Не суждено было. Да и было ли – наверное, мы все-таки все были немного сумасшедшими в ту зиму 1914 года, что решили пережениться. Вы спите? Неужели заснула?
Анна действительно спала, уронив голову ему на плечо. Ее дыхание едва было слышно. Бедная, бедная маленькая девочка. Он приобнял ее одной рукой, чтобы ей было хоть немного теплее. Костер давно погас, но уголья тлели. Он долго-долго еще смотрел на то, как падает снег. А потом начало светать, но он не мог решиться ее разбудить – ему было жаль ее сна. Потому что едва она проснется, действительность снова навалится на нее тяжелым грузом. Ему отчего-то было спокойно и светло на душе. Пройдет несколько дней, и они прибудут в Крым, оттуда доберутся до Константинополя, возьмут билеты до любого порта в Европе. И, наконец, прибудут во Францию, где пути их разойдутся. Он знал, что его попутчица останется в памяти лишь мимолетным воспоминанием – как и этот рассвет. Она напомнила ему о чем-то почти забытом, что было прежде в его жизни, и чего уже не вернуть, как бы сильно того ни хотелось.
*****
Февраль 1921
Поезд подъезжал к Парижу. Оставалось совсем немного времени в пути. Они сидели в отдельном купе и смотрели на предместья, проплывающие за окном. Корф и мадмуазель де Шале условились по прибытии в Париж купить ей билет до Бреста, куда она намеревалась ехать одна, хотя он был против – ему было бы гораздо спокойнее, если бы он сопровождал ее до поместья тетки. Но Анна настаивала на том, что ему следует остаться в Париже. А уж до Бреста она превосходно доберется одна. Тетушке была дана телеграмма о ее скором прибытии. Еще одну телеграмму планировали отправить уже из Парижа – с точным временем приезда.
Они больше не смотрелись странно вдвоем. Однако внимание на них все же обращали. Красивый мужчина около тридцати лет и молоденькая девушка с нежным лицом и грустными глазами – на отца и дочь они теперь тоже походили мало. Приведя себя в порядок, Владимир сам не без удовольствия поглядывал на собственное отражение в зеркале, что никогда не было ему свойственно. Но отражение ему нравилось, хотя оно мало напоминало ему себя, прежнего. А более всего его растрогала реакция Анны на такое преображение. Ее вытянувшееся лицо с очаровательно приоткрывшимся ротиком, совершенно умилили его в первый момент, как он вернулся в гостиницу, где они жили в Константинополе, побрившимся и подстриженным. Теперь он выглядел иначе. Повзрослевшим, с легкой проседью в волосах, с единственной морщиной, пересекавшей лоб. Элегантный дорожный костюм, чёрная фетровая шляпа, осенний плащ песочного цвета. На смену прежнему юноше, сиявшему молодой здоровой красотой, пришёл солидный мужчина со стальными глазами.
Анна тоже изменилась за такое короткое время. Нет, она по-прежнему была невысокой и худенькой девочкой. Но вот только назвать ее тощим воробушком язык уже не поворачивался. Она казалась строгой и спокойной в шерстяном платье серого цвета с воротничком из белоснежного кружева брюгге. Волосы были гладко зачесаны назад, отчего она казалась немного старше. А самое главное – в лице ее что-то неуловимо изменилось. Она стала сосредоточеннее, серьезнее и увереннее в себе. Она стала задумчива и молчалива. Это и шло, и не шло ей. И Владимир вспоминал те первые дни, когда они только познакомились – теперь в их отношениях появилась некая недосказанность, что почему-то мучило его, хотя и не должно бы было. Но за прошедшие недели он настолько привык к Анне, что теперь усиленно ломал голову над тем, что же с ней происходит. И понимал лишь одно – они должны будут расстаться очень скоро, а значит, нить, связующая ее с последним днем жизни ее родителей оборвется, и она уже окончательно уверится в том, что потеряла их.
- Вы позволите мне написать вам, чтобы справиться о том, как вы добрались до Бреста? – зачем-то спросил Владимир.
Анна оторвала взгляд от книги, которую внимательно читала, и с привычной уже вежливой улыбкой ответила:
- Да, конечно. Адрес вы записывали, помнится. Но вам не стоит беспокоиться. Посадите меня в поезд, а там меня встретят. Тетушка наверняка пришлет шофера. Когда-нибудь приедете к нам в гости. Я думаю, вам понравится наше поместье. Если вы любите неспешность прошлого века – то это то, что вам придется по душе.
- Да я уже и не знаю, нравится ли мне это, - засмеялся Владимир, - когда-то я считал себя очень современным человеком. Не думаю, что сейчас это ко мне применимо. Но и «неспешность прошлого века» меня нынче не прельщает. Времена меняются – не только в России. Я полагаю, это имеет смысл. Лишь бы не таким чудовищным способом. Но окунуться в это ненадолго было бы прекрасно, наверное. Хотя и не знаешь, что лучше – вспоминать или забыть.
Анна пожала плечами и вернулась к чтению. Владимир от нечего делать развернул газету, пробежался глазами по заголовкам. Это была первая французская газета, купленная им на вокзале. Его чрезвычайно интересовала жизнь послевоенной Франции, тем более, что с этой страной он связывал свое будущее, независимо от того, как сложатся теперь поиски матери. У него был старый ее адрес, он намеревался первым делом наведаться именно туда.
- По правде сказать, - вдруг проговорила Анна, снова подняв глаза от книги, в глазах ее читалась решимость и обреченность, - я ужасно боюсь этой новой жизни. А еще больше – новой жизни по старым правилам. У меня теперь все изменится. Уже изменилось.
- Аня, - с ободряющей улыбкой сказал Владимир, - все будет хорошо. Это теперь только кажется, что вы окажетесь одна…
- А разве нет? – ее голос чуть заметно дрожал, а глаза глядели с вызовом.
Владимир нахмурился. Ему определенно не нравилось ее настроение.
- Может быть, мне все же отвезти вас в Брест? – осторожно спросил он. – Я ведь чувствую ответственность…
- Господи! Да не нужно этого! – рассердилась неожиданно Анна. – Мне не нужна, совсем не нужна ваша ответственность и эта забота, которой вы станете тяготиться.
- Аня! Да что с вами! – чувствуя нарастающее раздражение, воскликнул он.
- Там мне будет еще больнее с вами расстаться, - дрогнувшим голосом проговорила она, опустив глаза, - еще сутки мучительного ожидания… Нет, уж лучше здесь и теперь.
Владимир удивленно смотрел на нее, толком не зная, что сказать.
- Я тоже буду скучать по вам, - наконец, нашелся он.
- Нет, не будете. Я лишь эпизод на вашем пути. И мы оба это знаем. А вы… вы заслонили мне целый мир в эти дни. Или, вернее, меня от целого мира. Боже мой, как это ужасно – я самой себе напоминаю бродячего котенка, прибившегося к вам. А теперь я должна вас отпустить и сделать это достойно. Но у меня совсем нет для этого сил, - она снова подняла лицо и попыталась поймать его взгляд своими невозможно синими пронзительными глазами, - я не променяла бы ни дня из проведенных с вами и на год жизни. И мне самой страшно от этого.
- Аня… Что вы говорите? – невольно опешил Владимир, пораженный силой чувств и страсти, вложенных в ее голос.
- А вы не видите? Объясняюсь вам в любви, как это свойственно нелепым и вздорным шестнадцатилетним девочкам, - ответила Анна с горькой улыбкой, а потом добавила, - и мне на будущей неделе уже семнадцать.
Между ними повисло молчание. Нужно было что-то сказать ей, но слова застряли где-то в области горла. Казались нелепыми и ненужными. Собственно, как и вся эта глупая сцена. Ну чего? Чего еще можно было ожидать от этой девицы с таким либеральным воспитанием, каким ее наградили родители? Конечно, она верит в собственную любовь, но невдомек ей, что это первое чувство пройдет, как только она спустится с подножки вагона в Бресте и увидит шофера своей тетушки. В его силах либо растоптать ее сейчас – ведь она действительно верила в свою любовь, либо сделать это приятным воспоминанием юности. Он выбирал второе. Но одно не давало ему теперь покоя – странный блеск ее синих глаз. Потому что в них горела и сгорала ее душа.
- Вы и сами понимаете, в какую ситуацию ставите меня, - наконец, сказал Владимир, надеясь, что его голос звучит не слишком нравоучительно, - собственно, я понятия не имею, что вам ответить. Я благодарен вам за ваши чувства…
- Благодарны? – недоверчиво спросила она.
- Благодарен, - подтвердил он, - но ответить на них не могу. Стандартный набор клише – разница в возрасте, в положении, в опыте. Господи, вы сами все видите. У меня не было денег даже на билеты во Францию, а седых волос в голове больше, чем черных. О чем еще говорить?
- Разве это так важно?
- Для вас, пожалуй, что нет. Сегодня. Но обязательно станет важно завтра. И это важно для меня. Для меня удивительно, что вы решились на этот разговор, с другой стороны, другого я и не мог ожидать – вы слишком искренни, и от других требуете того же.
- Не самая лучшая моя черта, - хмыкнула Анна.
Он с улыбкой кивнул. Нереальность происходящего забавляла его. Беседа о любви с шестнадцатилетней девочкой, которая смотрит так, будто знает все лучше него, начинала казаться ему неудачной шуткой.
- Вы еще забыли сказать, - добавила Анна с каким-то лукавством в глазах, - что в моих глазах вы выглядите романтическим героем, спасшим мою жизнь и честь. И еще, что любовь в моем возрасте начинается в понедельник и заканчивается в пятницу.
- Я не забыл. У вас и у самой прекрасно получается находить аргументы, - засмеялся Владимир. Анна коротко улыбнулась его шутке и сказала кокетливо, что странно выглядело при ее строгом лице:
- Но у вас ничего не выйдет. Себя я знаю. Я как отец – полюбив единожды, от любви не отрекаюсь. И влюбилась я не в романтического героя из книжки. А в вас. Еще в лесу, у костра. Когда вы отгоняли мои кошмары. Того самого – жуткого, с бородой и в старой шинели.
- Будьте милосердны – вы однажды смеяться станете над этой своей детской влюбленностью, - сказал он, - поезд замедляет ход. Мы почти приехали.
Анна перевела взгляд на окно и побледнела. Владимиру снова бросилась в глаза почти режущая зрение синева ее глаз.
- Во всяком случае, я успела сказать, - тихонько шепнула она, - уж о чем я не пожалею в своей жизни, так о том, что решилась.
Владимир вздрогнул. Еще несколько минут, и они выйдут из этого купе в то время, как кусочек их общего прошлого останется только лишь в памяти. И в этом купе. И ему почему-то отчаянно захотелось остановить время – не дать уйти этому моменту, который, как ни странно, связал их навсегда. Здесь переплелись их прошлое и их будущее. И отсюда они уйдут разными дорогами. Он судорожно вздохнул и решился – в конце концов, он хотел сохранить теплоту воспоминаний.
- Я тоже не хочу жалеть, - прошептал он, перегнувшись через стол так, чтобы быть ближе к ее лицу. Встал. Снял чемодан с полки, вынул из него платок, вышитый матерью, развернул его и достал старинное кольцо с нефритом. То самое, которое он так берёг.
- Вот, - сказал Владимир, чувствуя непонятное волнение, - возьмите на память о нашем приключении. Это не безделушка - это кольцо моей матери. Нечто вроде родительского благословения. Наверное, мне следовало подарить его Лизе когда-то. Как знать, может быть, это было бы важно. Но я рад, что тогда не подумал об этом. Мне будет приятно знать, что оно у вас.
Наконец, поднял глаза на нее. Она молчала. И была удивительно печальна и торжественна в этот момент, будто только что не смеялась над собой. Он наклонился к ней и надел ей на палец кольцо. Оно оказалось немного велико для ее тоненьких пальцев, и Анна сжала ладонь в кулачок, а во взгляде ее, обращенном на руку, читалось изумление.
- Берегите себя, Аня, - сказал Владимир.
- Бог сбережет, кажется, так у вас говорят – ответила она, подняв на него сияющие глаза – в них были и слезы, и радость, - хотите посмеяться? Только что я стала вашей невестой, Вла-ди-мир.
- Аня! – укоризненно воскликнул он, глядя на то, как она заливается смехом. И на душе стало так тяжело, как не было ни разу за все эти недели.
*****
Ноябрь 1925
Владимир отослал телеграмму с поздравлениями с грядущей свадьбой в Брест в тот же день. В редакции заметили, что, обычно спокойный, мсье Корф непривычно раздражен и мрачен. На вечере у Ривалей Вера Николаевна была неприятно удивлена странным поведением сына – он казался рассеянным, невнимательным, и мыслями своими находился где угодно, но только не в ресторане, где проводили праздник. Он ушёл рано и сразу по приезду домой лёг спать, но не мог уснуть.
Тогда, четыре года назад, Владимир проводил Анну с перрона на поезд, следовавший в Брест. А через несколько дней получил телеграмму, в которой она сообщала ему о своем благополучном возвращении в поместье де Шале. После было несколько писем – совершенно ни о чем. И, в конце концов, он перестал отвечать, не видя смысла тянуть эти странные отношения, которые установились между ними. Друзей из них не выйдет – это уж было ясно. Каждый раз ему вспоминалось ее странное, неуклюжее объяснение в поезде, и самому делалось неловко от этого. И хотя в письмах никаких признаний больше не было, напротив, Анна была подчеркнуто вежлива и дружелюбна, эти письма неизменно раздражали его. В них была недосказанность, даже фальшь, которая теперь чувствовалась, как никогда остро. И все-таки эти письма он хранил в шкатулке, привезенной из России, заменив письма Лизы, от которых он давно избавился. Собственно, он сжег их в ту далекую ночь в лесу, когда Анна уснула. В конце концов, Владимир убедил себя в том, что между ними не может быть ничего общего – он раз за разом повторял те самые аргументы, которые они перечисляли с Анной в их последнюю встречу. И удивлялся уже тому, что ему вообще нужны были какие-то аргументы – тому, что приходилось себя в чем-то убеждать. Он помнил её, надеясь, что и она вспоминает его иногда. Теперь она, вероятно, превратилась в красивую молодую женщину. Ее жизнь впереди, его – за плечами. Жизнь ли? Нет, жизнь его ограничилась рассветом в лесу, когда шел снег, а ее белокурая головка покоилась на его плече. А более ничего не было. Ни Лизы, ни войны, ни плена, ни этой его парижской квартиры – всё это были события из жизни другого человека. А его жизнь, вся его жизнь, была в том рассвете рядом с наивной и несчастной девочкой, которую он осмелился полюбить.
К слову, Лиза вновь появилась в его жизни. Вместе с Мишей. Однажды они пришли в гости к Ривалям – как оказалось, последние несколько лет они поддерживали связь. Для Владимира это, как ни странно, оказалось приятным сюрпризом. Лиза сверкнула улыбкой и сказала тогда, как это было ей свойственно, прямо и даже грубо:
- Боже, какой я была дурой, что согласилась выйти за тебя замуж. Бедная Сонечка всю жизнь знала, что мы с Мишей все равно будем вместе. Ведь Миша ухаживал за ней лишь потому, что ты ухаживал за мной.
При воспоминании о Соне глаза ее затопила грусть, и Владимир достал из кармана платок, готовый дать ей при необходимости. Но до слез не дошло.
- Мишель теперь служит по дипломатической линии в Лондоне, - продолжала она щебетать, - мы приехали, как только узнали, что ты жив и вернулся к матери – не терпелось тебя увидеть. Но через два дня едем обратно. Он чувствует себя ужасно виноватым.
- Зря, - усмехнулся Владимир, отпивая шампанское из бокала, и невольно расплылся в улыбке, глядя, какой радостью вспыхнули ее глаза. И чувствовал облегчение.
Миша действительно чувствовал свою вину. И объяснение их было длиннее и труднее, чем с Лизой – в основном потому, что Миша никак не представлял себе, что проблемы давно уже не существует. Их отъезд все упростил – в завязавшейся переписке оказалось проще делать вид, что ничего не было. А в последующие их приезды все прошедшее сгладилось и забылось. Осталось главное – их дружба, которую они научились ценить превыше всего. Их так мало осталось теперь. Андрей погиб в Иркутске. Соня умерла в Финляндии. Петр Михайлович давно похоронен где-то в Петербурге, как и его супруга, как и отец Владимира. Что случилось с Наташей никто не знал – она словно в воду канула. И кроме Лизы и Миши у Владимира больше никого не осталось.
Потом, года через два после его приезда из России, ему снова пришла телеграмма из Бреста – Анна сообщала о своем новом адресе. Телеграмма была спрятана им подальше (в ту самую шкатулку с реликвиями), но ответа он так и не написал. И вот теперь, спустя столько времени, он по этому новому адресу отправил ей поздравления со свадьбой. Ее свадьбой с другим! Только что я стала вашей невестой – в его воспоминаниях ее голос звучал так ярко и живо, будто это было вчера.
Через несколько дней Владимир получил письмо. От Анны.
«Мой добрый друг, - писала она, - я была тронута до глубины души вашим поздравлением. Я полагаю, о нашей с мсье Ришаром свадьбе вы узнали из газет? Как жаль, что мы почти не переписывались в эти годы – мне бы хотелось лично сказать вам об этом. Но я благодарна вам за ваше внимание. И в ответ не могу обделить вас своим. Свадьба состоится 15 ноября, и я была бы рада вашему присутствию. И я, и моя тётушка, и мсье Ришар – мой будущий супруг. Посему я приглашаю вас разделить со мною радость грядущего дня и не приму никаких отказов. Анна».
Почему-то письмо это показалось ему звонкой пощечиной. И ужасно пылало ухо.
«К черту! – подумал Владимир. – Не поеду никуда!»
10 ноября он сошел с поезда на перрон вокзала в Бресте. Первым делом устроился в гостинице. А затем отправился по адресу, указанному на конверте с приглашением. К Ане.
*****
Тетушкой Анны оказалась невысокая и очень хрупкая женщина средних лет в некрасивых очках, но с очень аккуратной прической и строгом платье с единственным украшением в виде черных агатовых бус. Она недоверчиво смотрела на Владимира и что-то бормотала о том, что отпустила почти всех слуг, кроме кухарки и горничной. Домик, в котором они жили, мало вязался с представлениями Владимира о том, в какой семье выросла Анна. Если они и были богаты, то в далеком прошлом. Более чем скромная обстановка дома и хмурая женщина напротив стали для него неожиданностью.
- Вы знаете, - проговорила госпожа де Шале, когда подали чай, - Анна немногословна. Я почти ничего не знаю о ее путешествии в Россию. Я думаю, это не самое приятное воспоминание в ее жизни.
Женщина пристально посмотрела на Владимира, то ли ожидая от него возражений, то ли согласия. Он только лишь кивнул, не зная, что ответить.
- Бедная девочка, - вздохнула она, - ее мать отличалась поразительной легкомысленностью – везти ребенка через две линии фронта в страну, раздираемую революцией! И бедный Пьер… Мне так жаль их обоих.
Она задумалась, глядя в одну точку, будто вела молчаливый монолог. Владимир поставил чашку на столик. Звон блюдца вернул госпожу де Шале в реальность.
- Простите, я совсем заболтала вас, - проговорила она.
- Нет, что вы… Я в Бресте проездом по делу, - зачем-то соврал он, - мне хотелось повидать Анну.
- Увы, ее нет дома, - живо отозвалась госпожа де Шале, - она сейчас в школе в конце улицы, на уроках…
- Анна учительница?
- Она считает, что у молодой женщины должно быть занятие. Тем более, после войны. Но я была против. Сейчас все больше женщин даже нашего сословия начинают заниматься несвойственными вещами.
- И вы против этих перемен?
- Я против тех перемен, которые меняют порядок вещей, установленный веками. В конченом счете, господин барон, есть вещи, отличающие наш класс от прочих.
- Я – бывший барон, - усмехнулся Владимир.
Госпожа де Шале улыбнулась, словно бы услышала что-то забавное, и сказала:
- Бывших не бывает. Но я, все же, надеюсь, что после свадьбы Анна больше времени станет уделять семье и мужу, чем своим занятиям. Робер… Мсье Ришар – он иногда пеняет мне, что Анна не всегда достаточно внимательна. Да что сделаешь – молодость. Он нам столько добра делает. После войны дела наши шли из рук вон плохо. Почти всё наше имущество ушло с молотка. Это Робер снял и дом, и меблировку для нас. Он был дружен когда-то с Пьером.
- Анна ничего не писала об этом, - в замешательстве проговорил Владимир.
- Она стала довольно скрытной после поездки в Россию – все это подействовало на нее сильнее, чем хотелось бы.
Владимир кивнул. Они проговорили еще некоторое время, и он откланялся, так и не дождавшись Анны. Все представлялось очень простым – брак по расчету. Он не мог не признать, что это было в высшей степени разумно. На душе было гадко и больно. Вышел на улицу. Вдохнул прохладный сырой воздух. И пошел к концу улицы. Туда, где располагалась школа.
Несколько минут он наблюдал за нею из дверного проема – дверь была приоткрыта. Наблюдал и не верил, что все так изменилось. Кажется, он тот же. А она ушла далеко вперед. Из подростка Анна превратилась в прелестную молодую женщину. Владимир всегда знал, что она будет очень красивой. Но, кажется, совсем отвык от этой мысли. Почему-то, когда ехал сюда, представлял себе прежнюю белокурую девочку, и теперь был поражен тем, насколько был не готов увидеть ее, взрослую. Ее синие бархатистые глаза были спокойны – совсем не так, как прежде. Она скользила взглядом по тетрадной странице, и казалось, что мыслями своими где-то в глубине самой себя. Нежные губы чуть заметно двигались, словно бы она произносила молитву – а на самом деле проговаривали текст, записанный в тетради. Белокурые волосы были собраны на затылке и просто убраны на прямой пробор. Платье с глухим воротом из светло-серого сукна, совсем без украшений, сидело на ней ладно, подчеркивая каждый изгиб заметно округлившейся фигуры – больше не было тощего воробушка, которого он подобрал в поезде. Она стала по-настоящему женственной, какой он и не мог ее представить себе прежде. И это открытие поразило его – и приятно, и неприятно. А она, словно почувствовав на себе чей-то взгляд, подняла голову и встретилась с его глазами. Побледнела, замерла. А потом встала. Все – молча. Владимир тяжело вздохнул и вошел в класс.
- Вы здесь? – удивилась Анна, придав своему лицу самое подобающее случаю выражение – удивленное, радушное. - Но как? Когда вы приехали?
- Сегодня. Только что, – ответил он с улыбкой.
- Раньше, чем я ожидала вас, - сказала она.
- Я по делам, проездом, решил совместить, - Владимир смотрел на нее, и ему казалось, что говорит он не с ней. Фразы были не о том, жесты были чужими. Зато внешне все благопристойно.
- Проездом?
- Я, к сожалению, не смогу остаться до свадьбы – завтра еду назад, в Париж, но не навестить вас не мог, - продолжал лгать Владимир. Оставаться до свадьбы было решительно невозможно, и дело не в загруженности, нет… Просто ему была невыносима мысль о том, что жизнь так все опошлила.
- Как жаль… А вот что… Приходите к нам на ужин сегодня, - сказала она, немного нахмурившись, - будут тетушка и Робер. Ближе людей у меня нет. Мне бы хотелось, чтобы вы подружились… Он вам понравится.
Господин Ришар действительно понравился бы Владимиру, будь он лет на двадцать моложе. Забавно – себя Корф считал слишком старым для Анны. Ришар до сей поры сохранил если не красоту, то тень ее. Лицо его было гладким и почти лишённым морщин. Возраст и болезненность выдавали мешки под мутно-голубыми глазами. Он был абсолютно сед, но отнюдь не лыс. На голове его красовалась великолепная копна густых жёстких белоснежных волос. Ришар был почти болезненно худ, но по-прежнему сохранил военную выправку. Службу он оставил добрых двадцать лет назад, когда после смерти старшего брата унаследовал семейное предприятие. Одет он был в светлый серый костюм, молодивший его, но всё-таки рядом с Анной он казался стариком. Господин Ришар настороженно рассматривал гостя, и Владимир чувствовал себя не в своей тарелке. Анна была молчалива, изучая содержимое своей тарелки. Лишь иногда она бросала взгляды на Владимира так, будто чего-то ждала от него. Платье к ужину она сменила в лучших традициях старых домов – на вечернее, красное с кружевной черной отделкой по лифу. Украшений на ней по-прежнему не было. Волосы были уложены в модную теперь прическу волнами буквой S и аккуратно собраны на затылке. Госпожа де Шале щебетала без умолку, пытаясь придать вечеру непринужденности, но это с трудом ей удавалось. У всех четверых складывалось ощущение нереальности происходящего.
- Мсье Корф, - вдруг проговорил Ришар, впервые обращаясь к Владимиру напрямую, - и все-таки… Расскажите о вашем знакомстве с Анной. Она не любит вспоминать о том времени, и от нее ничего не добьешься. Должно быть, это было довольно интересно – в духе романов Дюма.
- Не думаю, - улыбнувшись, ответил Владимир, - тогда нам нисколько не было интересно. Тем более, в духе каких-то романов… Когда это все происходило я не находил свое положение хоть сколько-нибудь романтичным. Мадмуазель де Шале, я полагаю, тем более. Бандиты взорвали железную дорогу, начали обстрел. Мы чудом остались живы. Один из мерзавцев напал на вашу невесту, я спас её, и мы вместе бежали в Константинополь. Потом я доставил её в Париж и посадил на поезд, следующий в Брест. Вот и вся история. Словом, ничего особенного.
- Ничего особенного?- улыбнулся Ришар,- Вот как? Впрочем, для людей вроде вас, вероятно…
- Людей вроде меня? – удивился Владимир.
- Да, да… Мне Берта уже рассказала, что вы считаете себя «бывшим бароном». Ее это чрезвычайно возмутило. А мне понравилось – вы человек дела, мсье Корф. Без лишних метаний и сентенций. Такие люди мне импонируют. В любом случае, мы здесь все ваши должники – вы вернули нам Анну.
Владимир испытывал неловкость – у него не было ни малейшего желания слушать эти странные комплименты, к тому же весьма двусмысленные. Ришар же казался совершенно искренним.
- Если бы у меня были средства, я бы давно обанкротился – я никогда не помню о том, что мне должны.
Ришар рассмеялся его шутке.
- Что же вы не привезли с собой мадам Корф? – вдруг спросила госпожа де Шале.
Владимир улыбнулся.
- Моя матушка уже много лет как мадам Риваль. И сейчас она со своим супругом в Провансе. К слову он ресторатор. И даже не бывший.
- Люди умеют приспосабливаться к любым условиям, - с непонятной и неуместной злостью в голосе проговорила госпожа де Шале.
Ришар бросил на женщину недовольный взгляд и тут же поспешил исправить положение:
- Нет, нет, мсье Корф. Мы имели ввиду вашу супругу.
Только сейчас Владимир заметил испытывающий взгляд Анны с другого конца стола. Господи… Как она смотрела на него... Ему стало жарко, и он отвел взгляд.
- Увы, - ответил он, поворачивая лицо к Ришару, - такой не существует в природе.
- Что же, вы до сих пор не женаты? Какое досадное упущение! – всплеснула руками госпожа де Шале, словно бы намереваясь немедленно подыскивать ему подходящую супругу.
- Вероятно, мне не повезло, - весь этот разговор начинал его забавлять. Это начинало напоминать допрос.
- Почему вы не женились? – впервые за весь вечер подала голос Анна. Владимир обратил к ней свой взгляд и замер. Она выглядела такой несчастной и одинокой. Но при этом совершенно спокойной и собранной.
- Возможно, просто не встретил женщины, которую мог бы полюбить в достаточной степени.
- Разве мало на земле достойных женщин?
- А разве для того, чтобы быть любимой, достаточно быть достойной?
- Вы так и не забыли вашуЛизу? – буравя его взглядом, спрашивала Анна.
Госпожа де Шале и Ришар начали переглядываться. Но Анну это нисколько не смущало.
- Ее нельзя забывать – иначе она примчится из Лондона и немедленно напомнит о себе, - усмехнувшись, сказал Владимир, - мы теперь часто видимся. Она по-прежнему замужем за Мишелем, и, кажется, совершенно счастлива. Мы стали добрыми друзьями.
- Как меняется мир, - холодно проговорила Анна.
- А вы по-прежнему боитесь перемен?
- Не так сильно, как прежде.
Владимир улыбнулся. Но улыбка стерлась с его губ, едва Анна снова подняла глаза – в них не было ни жалости, ни пощады. А только бесконечная, всепоглощающая… надежда?
- Аня – решившись, наконец, сказал он по-русски с горькой усмешкой, - я не женился по одной лишь простой причине. Все эти годы у меня уже была невеста. Помните?
- Какая глупая была шутка, - ответила она ему сердито, - ужасная шутка.
- Вовсе нет. Ведь я любил вас. С первого дня, наверное… И теперь люблю. Не смотрите так – вы победили. Вы.
А потом он встал, быстро попрощался со всеми, перейдя на французский, и вышел, оглянувшись лишь раз – Анна не смотрела ему вслед, а оцепеневшие зрители не смели ничего сказать. И дураку было ясно – они все прекрасно поняли. Для этого знание языков необязательно.
Владимир вернулся в гостиницу, чувствуя себя совершенно разбитым. Ненужные слова, ненужные чувства, ненужное бремя – один день ничего не решит. Он четыре года не мог решить ничего. Какое-то безумие... Решение вернуться домой было очевидным. Он казался себе жалким и смешным. Бывший барон… Немыслимая глупость! Самому себе пора сказать правду – она растрогала его когда-то давно. Обнажила в нем что-то, о чем он не подозревал. А потом испугала своим детским признанием, звучавшим так нелепо, даже смешно. А он столько лет жалеет о том, что он так много прожил и пережил, чтобы поверить в ее чувство. А ведь видел его глубину и силу. Это ведь была Аня. Его Аня.
Вспомнились те несколько недель в Константинополе, когда они ждали корабля, чтобы отправиться во Францию. Он пытался найти кого-то из своих старых товарищей, отчаянно цепляясь за прошлое, которое и сам хотел изгнать поскорее. А Аня пела по вечерам свои дивные песни, расчесывая длинную косу. И они были так странно счастливы в то время – несмотря ни на что. «Вы ведь знаете немецкий? Я непременно хочу его выучить! Вы будете мне помогать – будем вести переписку на немецком – я стану переводить и все пойдет быстрее» - заявила она однажды, чем вызвала его смех.
Он достал из саквояжа небольшую коробочку из красного бархата и открыл её – великолепный серебряный браслет с сапфирами – его свадебный подарок Анне. Как цвет ее глаз. Владимир выбрал его за день до отъезда в Брест. Нужно будет распорядиться, чтобы его отослали ей в день венчания. Достал бутылку вина, привезенную с собой из Парижа – видимо чувствовал, что пить придется. То ли с горя, то ли…
- Я, наверное, сошла с ума, - услышал он за спиной одновременно со звуком открываемой двери.
Он обернулся и онемел, глядя на неё. Она же смотрела прямо на него, не прячась, выставляя наружу все то, о чем так долго молчала.
- Вас искать, было легко, - тихо сказала Анна, - я просто приехала в ближайшую к вокзалу гостиницу.
- Зачем ты пришла? – спросил он, когда перевел дух, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и беззаботно.
- Ты? Я не помню, чтобы мы пили на брудершафт.
- Так за чем же дело стало? Я как раз собирался… - шутливо, чтобы скрыть волнение, ответил он, демонстрируя неоткупоренную бутылку в руках.
- Будь же серьезен! – рассерженно воскликнула она. – Я бы не пришла, если бы знала, что ты вместо объяснений будешь предлагать мне выпить.
- Аня, - совсем другим тоном, тем самым, каким теперь была наполнена его душа, заговорил он, - а что мне остается, кроме шуток? Нас связывают несколько недель и бесконечная нежность… И все это не имеет значения. Имело четыре года назад, два года назад, год… но не теперь… Ты ведь…
- Выхожу замуж. Спасибо, что напомнил. Я совсем забыла, – едко сказала она.
Он взял со столика свободной рукой и протянул ей футляр с браслетом.
- Это к свадьбе,- добавил он, - посмотри.
- Я потом посмотрю. Зачем ты только приехал?..
- Сама позвала.
- Я думала, ты не посмеешь.
- А я вот посмел. Сам удивляюсь. Но кому, как ни тебе, знать – я не робкого десятка.
- Разве? – Анна улыбнулась, - я не хочу, чтобы ты думал, что это непорядочно с моей стороны. У Робера нет наследников. Он хотел сделать наследницей меня, лишь бы я провела с ним последние месяцы его жизни – у него рак, он умирает.
- Тогда ему нужна сиделка, а не жена. А привязывать к себе таким образом молодую женщину не слишком-то порядочно.
- Робер был другом моего отца, и столько сделал для нас… Я не могла отказать ему в такой малости…
- Передо мной ты тоже в долгу, - вдруг сказал он и тут же пожалел об этих словах.
- Не прошло и двух часов, как ты говорил, что прощаешь должникам, - с грустной улыбкой ответила она, но на дне ее глаз горел странный огонь, - нелюбезно с твоей стороны напоминать мне об этом. С того дня, как мы ехали в купе, ты ничуть не изменился. Завтра ты уезжаешь, а через четыре дня я выйду замуж. Очень надеюсь, что больше мы не увидимся. Но ты единственный, кого я люблю и кого я хочу. Ужасно.
- Зачем ты пришла? – властно спросил Владимир, прекрасно понимая, к чему она ведет – на ее лице был такой клубок чувств – не разрубить.
- Может быть, ты избавишь меня от этого унизительного объяснения? – задохнувшись, сказала Анна. Ее щеки разрумянились – она была смущена так сильно, что едва ли понимала, что говорит.
- Это похоже на сцену обольщения из дурного романа, моя дорогая,- только и сказал он.
- Нет, все-таки я действительно сошла с ума! – воскликнула Анна и бросилась к двери.
Владимир бросил бутылку на кресло и помчался за ней, большими шагами пересекая комнату. У самого порога, он схватил ее за плечи и развернул лицом к себе – как это странно было касаться ее, держать в руках это хрупкое трепещущее тело, чувствовать так близко от лица жар ее дыхания. Так близко.. Боже, так мучительно близко видеть ее глаза и тонуть в них!
- Аня… - отчаянно заговорил он, - Анечка, да неужели ты думаешь, что после того, как ты вошла в эту комнату, я отпустил бы тебя? Ты сказала тогда, что ты моя невеста. А моей невесте непозволительно становиться чужой женой! Аня… Я глупости говорил… Такие немыслимые глупости. И тогда, в поезде, и теперь… Ты думаешь, я спас тебя? Вздор! Это ты спасла меня. Если бы не ты… Я бы исдох по пути – мне бы сил не хватило. Это я в долгу перед тобой. И никому я тебя не отдам, слышишь? Никому – даже близкому другу твоего отца! Даже в виде акта благотворительности! Потому что ты моя, Аня! Каждой ресничкой, каждым ноготком – моя!
- Как все неправильно, - пробормотала Анна, прижимаясь к нему крепче, - как неправильно.
- Правильно, - настойчиво ответил он, - правильно быть счастливыми. А остальное нецелесообразно.
Анна вдруг высвободила руку из его объятия и продемонстрировала пальчик, на который было надето то самое кольцо с нефритом, что он подарил ей перед расставанием.
- Мне пришлось снести его к ювелиру и уменьшить, - виновато сказала она, - я боялась его потерять.

Эпилог
Ноябрь 1926
За окном шел дождь, и Владимир Корф смотрел на него, сунув руки в карманы брюк. Он сварил кофе и ожидал Анну – та вышла в кафе напротив. По утрам у них установилась традиция по очереди бегать за этими булочками – день он, день Анна. Он сожалел об ее упрямстве – в такой дождь она бежала где-то через дорогу, промокшая и невозможно красивая. Но раз уж ее очередь, она бы ни за что не позволила ему поменяться. Он думал о прошедшем годе – одном годе счастья против двенадцати лет бурь и одиночества. Запах кофе кружил его по закоулкам памяти, и он понимал, что запах кофе в его квартире – это запах его личного рая.
Он услышал, как в замке повернулся ключ. Как быстрые шаги проследовали на кухню. Услышал звон чашек.
-Аня… - прошептал он, словно пробуя на вкус ее имя, - А-ня…
А потом раздалось пение. Владимир закрыл глаза.

- Adieu ma mie, adieu mon coeur,
Adieu ma mie, adieu mon coeur,
Adieu mon espérance!
Puisqu’il te faut servir le roi
Séparons-nous d’ensemble.

La reine a fait faire un bouquet
La reine a fait faire un bouquet
De belles fleurs de lys
Et la senteur de ce bouquet
A fait mourir marquise.
_________


- Прощай, любовь! Мечта, прощай!
Ждет нас надежд крушенье.
Увы, теперь у короля
Будешь ты в услуженье.

Был королевой дан приказ
Сделать букет из лилий.
Запах тех лилий в тот же час
Принес маркизе гибель.

- Господи, Аня, что ты поешь? – сказал он, заходя на кухню. – Что так мрачно?
Анна повернулась к нему лицом, тряхнув озорными кудряшками – она подстриглась по новой моде, как эти актрисы немого кино. Ей шло, а он все никак не мог привыкнуть. Она сказала тогда: «Но ведь это же ты призывал к обновлению и переменам!» И он не нашелся, что возразить.
- Ты забыл совсем! Это любимая песня…
- Твоей матери! – перебил он ее и засмеялся.
Анна показала ему язык и отвернулась к столу, раскладывая булочки в тарелки.
- Мсье Жубер будет писать мой портрет, - как бы между прочим, сказала она.
- Художник «У Доминик»?
- Да, - улыбнулась Аня, снова поворачиваясь к нему лицом, - он сказал, что глаза на моем лице «живут по-настоящему» - это дословно.
- Et je ne vie que dans tes yeux* , - шепнул он ей на ухо.
- Ну что ты такое говоришь? – рассердилась Анна.
- Ничего. Тебе послышалось.

__________________________
И я живу лишь в твоих глазах
Уваров. Последняя встреча
Фендом: БН
Герои: Павел Уваров, Юлия Липницкая, Владимир Корф, Анна Корф и другие
Жанр: повесть
Время: первая половина 19 века
Сюжет: разный, невнятный, местами не понятый даже мною.
Примечание 1: Думаю, это будет заключительная история из данного цикла, в который я включила бы «Рок. Судьба. Кысмет» и «Perdus». Три альтернативных рассказа с разными сюжетами, вписавшимися в данную конкретную реальность – объединена она Nском, Ичкеринским сражением и Уваровым. Ну и, конечно, темой Корфа на Кавказе. На историческую достоверность традиционно не претендую.
Примечание 2: Не могу не дать ему последнее слово.
примечание 3: А еще мне хотелось ""объяснить"" себе, почему в Кысмете Уваров на Аннушку почти запал.

    Иллюзии свои оплакиваешь порой так же горько, как покойников.
    Ги де Мопассан

    Но завтра будет самый лучший день.
    День тишины среди полей пшеницы,
    Где музыкой - чириканье жар-птицы,
    Вратами в рай - любимые ресницы,
    И рук твоих горячих сладкий плен -

    Мне все равно. Пусть это будет завтра.
    Потом опять мы окунемся в ад -
    И где-то там, на стыке баррикад
    Мы превратимся в скорбный звездопад
    Без права переписки и возврата.
    J_K


1842, сентябрь
Оставался последний день. Один день и еще одна ночь. Завтра погрузят его вещи в экипаж, и он, наконец, отправится домой… Домой ли? Владимир мрачно смотрел в будущее. Последние месяцы на Кавказе, это ранение, сделавшее его теперь калекой, надломили в нем что-то. Месяцы? Кажется, нет… Кажется, все случилось раньше.
Они с Анной все-таки поженились. Была весна, была церковь, парадные мундиры, белые платья. Кажется, он чувствовал почти благоговение. Потом солнечное утро сменилось сумрачным дождливым днем и грозой поздно ночью. Сычиха, напустив на себя самый важный вид, говорила: «К счастью – дождь всегда к счастью».
Но вот не вышло счастья. Не получилось.
Они пытались склеить то, что разбилось еще до их свадьбы. Это казалось правильным. Это было в высшей степени разумно. Ведь не просто так они столько всего пережили. Ведь не просто так он продолжал любить ее, а она твердила снова и снова: ""Я не смогу без тебя"".
Не смогла бы? Наверное, нет. Это вошло в них обоих, как болезнь. И отодрать себя от нее у него так и не вышло. У нее – вышло бы, если бы его не было рядом. Во всяком случае, он на это надеялся. Потому что так было бы легче объяснить свое бегство на Кавказ. Владимир Кофр никогда не сбегал. А теперь вот… Что не задалось у них? Его беспричинные вспышки ревности, ее ускользающий взгляд и замирание, каждый раз, когда он повышал голос. А ему хотелось лишь сжать ее в объятии и целовать, целовать, целовать. Чтобы пробиться сквозь стену отчуждения, чтобы сломать ее холод. А потом эта глупая дуэль. Очередная судьбоносная дуэль в его жизни. Он лишний раз подтвердил свое звание бретера, но потерял что-то важное, что было в его душе. Юный корнет отважился волочиться за баронессой Корф. И Владимир, сходя с ума, вынудил мальчика к дуэли. Целясь мальчику в самый лоб, он вдруг понял весь ужас и нелепость происходящего. Выстрелил в воздух. Мальчик побледнел, но держался молодцом. А потом слова Анны: «Я жалею, Володя, я так жалею, что не нашла в душе смелости отказать тебе». Он на удивление спокойно воспринял ее слова. Он почти не чувствовал боли. Всю боль, какую она могла ему причинить, она, кажется, уже причинила. И он – он измучил ее. Не они первые, не они последние – столько неудавшихся браков, столько разъехавшихся семей, где каждый живет своей жизнью, но внешне все вполне благопристойно. О дуэли стало известно начальству, его отправили на Кавказ. Он уезжал туда без сожалений, воспринимая это как избавление – он бежал от этой невыносимой жизни в столице. Ее побледневшее лицо, когда он сообщил ей об отъезде, почти не тронуло его. «Я поеду с тобой» - едва слышно прошелестела она. На секунду что-то шевельнулось в его душе. Но он одернул себя – не было смысла, не было надежды. «Незачем, - ответил он ей, - возвращайся в поместье, там тебе будет лучше... А впрочем, как знаешь». И она разом потускнела, померкла, превратилась в тень от самой себя. Или, может быть, все это время была тенью.
Потом была крепость в Nске, первое ранение осенью 1841 года, повышение в чине, пожар, перевод к генерал-адъютанту Граббе в Герзель-аул – словно бы сквозь сон, словно бы не с ним. И, наконец, Ичкерия, поход на Дарго. Ранение, в результате которого он едва не потерял ногу. Месяцы в аду, когда боль затмевала любые другие чувства. И постепенное, очень медленное выздоровление. Со временем он мог уже наступать на ногу, даже пробовал ходить, но это давалось с таким трудом, что Владимир воспринимал себя никчемным калекой. Местный врач разводил руками и говорил, что танцевать он уже не сможет, и едва ли избавится от хромоты – чудо еще, что ногу удалось сохранить. Характер не позволял Владимиру опускать руки, но и сил бороться почти не было. Он понимал, что воевать более не станет, и подал в отставку. И теперь намеревался ехать в Петербург – продолжать лечение у столичных светил медицины.
Этот последний вечер здесь он проводил в одиночестве. Друзьями в Герзель-ауле он не обзавелся – провожать было некому. Единственный человек, с которым он общался в последнее время погиб в Ичкерии у него на глазах – собственно, снаряд, убивший его, Владимиру едва не стоил ноги.
Оставались мелочи. Документы, безделицы, письма…
- Барин, - в комнату, тихо ступая, вошел Никита, служивший теперь у него денщиком. Владимир не хотел брать его с собой, но тот напросился после того, как Татьяну забрали к Долгоруким, - барин, я тут среди вещей, что из лазарета прислали, нашел – не ваше, похоже.
Протянул толстую потрепанную тетрадь. Владимир недоуменно взглянул на нее и взял в руки. С одного краю она была испачкана пятном крови. Барон поморщился – конечно, кто-то перепутал в лазарете, и ему прислали чужие вещи.
- Не мое, - пробормотал он, - надо бы снести обратно – вдруг кто-то хватится.
Открыл – строки, исписанные твердым и четким почерком на потемневшей бумаге со следами пороха. И тут же понял – некому хватиться. «Осенью 1830 года двадцатидвухлетним подпоручиком я служил в Варшаве…» Тетрадь принадлежала поручику Уварову, убитому в Ичкеринском сражении – однажды он видел, как поручик делал в ней записи – неужто мемуары писал? Почувствовал досаду – бедняга Уваров… Они стали не то, чтобы друзьями, но проводя бок о бок столько времени еще со времен службы в Nске, чувствовали ответственность друг за друга. Оба были слишком замкнуты, чтобы подпустить ближе. Их последний разговор за несколько минут до фатального взрыва, убившего поручика, вызывал недоумение и странное волнение. Уваров зачем-то рассказал ему о своих чувствах к покойной жене – словно бы предвидел, что вскоре присоединится к ней. Так, будто обычно замкнутый и молчаливый, он в последние минуты захотел, чтобы кто-то еще на земле знал о той боли и той любви, что он пережил.
Теперь эта тетрадь, которую зачем-то прислали ему, оказалась никому не нужна.
- Впрочем, передавать не нужно, - проговорил Владимир, - ступай, Никита.
Слуга поклонился и вышел из комнаты. Владимир положил ее на письменный стол и вернулся к прежнему занятию, но строки на бумаге, испачканной кровью, не давали ему покоя. Возможно, есть на земле кто-то, кому нужно передать эту тетрадь? Ведь у Уварова могли остаться родители или братья и сестры… Владимир решительно взял ее в руки и раскрыл. Похоже, все-таки мемуары. Усмехнулся. Неужто графу Уварову не давала покоя слава литератора?
«Осенью 1830 года двадцатидвухлетним подпоручиком я служил в Варшаве. Если бы я был мемуаристом, то начал бы повествование с детских лет и описания своей жизни в поместье под Москвой. Но я не знаю, зачем и для чего пишу. Вероятно, чтобы оставить след по себе. Нужен ли этот след хоть одному человеку на земле? Матери? Отцу? Пожалуй. Да, мне хотелось бы быть понятым ими, как я не был понят прежде.
Тогда, в сентябре моя жизнь мне самому представлялась миром, полным чудес, как лавка, полная товара, на ярмарке. Удивительное это было время. Отгремела Июльская революция во Франции, разворачивались революционные движения в Бельгии, и я сам, признаться, чувствовал себя вдохновленным их идеями, пусть и тайно. Молодость бурлила во мне, я ждал чего-то нового, чего не было прежде. Но не только это. Я еще слишком хорошо помнил своего дядюшку, Сергея Сергеевича, о котором в семье говорили, что он вольнодумец и бунтовщик. А мне представлялся человек, знавший обо всем на свете – истинный офицер, на которого я мечтал походить хоть отчасти. Последний раз мы виделись летом 1825 года. Я приехал на каникулы из кадетского корпуса домой, Сергей Сергеевич целыми днями пропадал в своем кабинете, но по вечерам мы играли в шахматы и говорили до полуночи. Чудесное это было время. А потом выяснилось, что он был замешан в попытке государственного переворота. Больше мы не виделись. Но его судьба отразилась на мне таким странным образом – я чутко прислушивался к любым волнениям, к любым идеям, к любым течениям среди тех людей, что меня окружали.
В Варшаве в те дни было неспокойно. Не одного меня приводила в возбуждение одна мысль о победившей революции во Франции. Это чувствовалось где угодно – в лавке любого мясника можно было услышать разговоры о том, что не за горами тот день, когда возродится великая Польша – разговоры тихие, едва слышимые. Но стоило бросить искру, как разгорелось бы нешуточное пламя. Как любой народ, поляки готовы были объединиться вокруг идеи. Не знаю, что я должен был чувствовать согласно своему положению офицера, преданного царю и Отечеству, но живя там, я начинал проникаться мыслями и надеждами окружавших меня людей. А впрочем, я, возможно, теперь, спустя столько лет и преувеличиваю – тогда я просто жил и был счастлив. А бунт – присущ любой молодости. Я исправно нес службу, не особенно задумываясь над последствиями того, что могло развернуться на моих глазах. Ведь разговоры до поры оставались только лишь разговорами.
Да, это был чудесный сентябрь – теплый, золотой, солнечный. Мы жили в неведении и тем были счастливы. Балы, охота, визиты, театр, иногда все это прерывалось учениями… Но в конечном счете, все, что было в моей жизни, принималось как данность. Жил я тогда не в казарме, а на казенной квартире, был этим весьма доволен. Эта квартира была местом частых посиделок с друзьями за картами – довольно веселое место, под стать моему нраву.
Однажды в конце сентября ближе к вечеру ко мне явился мой близкий друг, корнет гвардейских улан Марк Домбровский, которому я на тот момент изрядно проигрался в карты.
- Паулино! – воскликнул он с порога. – И ты еще не одет?
Я недоуменно окинул его взглядом, но так и не вспомнил, собирались ли мы куда-то в тот день. Марек был примерно моего возраста и стати, очень смешлив и почти безрассудно отважен. За ним тянулся шлейф дуэлей, в которых, однако, дело едва ли доходило до крови.
- Ты забыл, скотина! – весело спросил Марк. – Бал у Липницких! Я же хотел представить тебе Жюли!
Юлия Липницкая была младшей дочерью князя Михала Липницкого, богатого польского помещика. Она в то время только начинала показываться в свете. Но дебютантки мало интересовали меня в ту пору – я предпочитал женщин опытных, поскольку сам был еще юнцом. Да и женитьба в мои ближайшие планы не входила, потому я держался в стороне от молоденьких барышень. Домбровский же просил руки этой девицы, получил согласие ее родителей, ухаживал теперь за ней на правах жениха и последние дни только о ней и говорил, чем утомил меня невозможно.
Но я задолжал ему, и долг пока вернуть не мог, поскольку родители еще не высылали мне денег, и я был довольно стеснен в средствах – из жалования всех долгов не отдашь. Потому пришлось ехать на бал к Липницким. Этот бал изменил всю мою жизнь.
Мы приехали не к началу. К тому времени уже завершился полонез, и оркестр готовился к исполнению вальса. Домбровский же глазами разыскивал Липницкого-старшего. Следовало выказать ему свое почтение. Почти сразу наткнулись мы на его сына, Адама. Я не был знаком с ним прежде. Теперь, вспоминая о нем, я думаю, что при других обстоятельствах мы непременно стали бы с ним друзьями. Но не в те дни, когда Польша переживала одну из самых напряженных страниц своей истории – чувства были слишком обострены. Адам Липницкий был невысоким светловолосым молодым человеком немного старше меня. Он не носил офицерского мундира – его отец выбрал для него статскую службу. Он был немного нервным и слишком уж честным.
- Марек! – увидев нас, окликнул Адам моего спутника.
Домбровский улыбнулся и отправился к нему, увлекая меня за собой. Должно сказать, что этот бал был далек от церемоний, принятых в высшем обществе. Это сразу бросалось в глаза. Нравы были несколько более вольными, чувствовалась почти домашняя обстановка – здесь все друг друга знали. И так уж вышло, что я был едва ли не единственным новым лицом в доме Липницких.
- Адам, здравствуй! – сказал Домбровский, когда мы приблизились, пробравшись сквозь толпу. - Позволь рекомендовать тебе графа Павла Уварова, подпоручика и моего большого друга.
Мы обменялись положенными в данном случае любезностями. Самое интересное началось позднее.
- Что говорят у вас? – безо всякого предисловия спросил Адам у Домбровского.
- Что говорят? То же, что и везде, - отвечал Марк, сделавшись вдруг серьезным – его лицо преобразилось, исчезла мальчишеская мягкость, и я обнаружил с удивлением его волевой подбородок и совершенно польский нос с горбинкой, - никто не верит в то, чтобы поляки отважились выступить теперь.
- Даже после того, как карбонарии расплодились по всей Европе? Даже после победившей во Франции революции? – насмешливо, но и запальчиво спросил Адам.
- Карбонариев в Польше нет, - заметил весьма резонно Марек.
- В Польше есть поляки, - сурово ответил Липницкий и взглянул на меня, - и что по этому поводу думает офицер пехоты?
Не помню, что я тогда ответил. Меня не должно было быть при том разговоре, мы все трое это понимали. Но понимали так же и то, что я не выдам их, если спросят. Они оба были поляками. И оба чувствовали свое унижение перед многовековой историей Речи Посполитой.
Оркестр заиграл вальс. Адам откланялся и отправился танцевать. А Марк неловко улыбнулся, словно бы извиняясь за своего друга, и потащил меня разыскивать Жюли.
Та стояла возле своей матери. Признаться, она не произвела на меня ровно никакого впечатления – невысокая, очень тоненькая, с просто причесанными темными волосами, она мало чем отличалась от прочих дебютанток того сезона. Хорошенькая, и не более. Я не заметил тогда ни синевы ее чуть раскосых глаз с поволокой, ни густоты черных шелковистых ресниц. Ни того, как вспыхнули ее щечки, когда нас представили друг другу. Красота ее не бросалась в глаза. И позднее, когда она стала старше, ее никогда так никто и не назвал бы красавицей. Черты лица ее были тонкими, аристократичными, но не более. И в то же самое время, именно это лицо снится мне по сей день каждую ночь.
Я не помню, о чем мы говорили в те первые минуты нашего знакомства. Наверное, это была приятная светская беседа, которая приличествовала случаю. Я не запомнил даже ее первой улыбки, обращенной ко мне, когда нас представили. Так странно думать об этом теперь. И так жаль, что я не помню этих мгновений.
Я прошел бы мимо нее, наверное, если бы мы встретились при других обстоятельствах. Но так уж было суждено, что вскоре после ужина Юлия должна была петь. Это была какая-то ария из Альцидора Спонтини. И вот тогда я увидел ее. Увидел по-настоящему такой, какой она была. Или тогда мне казалось так. Весь мир вокруг замер, остановился. Звучал только ее голос – высокий и чистый. ""Так, должно быть, поют ангелы,"" - почему-то думалось мне. Она пела, а в моей душе рождалось что-то новое, и я понимал, что именно этого обновления и жаждал всю свою жизнь. Иная свобода мне была не нужна.
Мы повстречались в следующий раз в театре довольно скоро, не более, чем через неделю. Юлия была там с Адамом, своей старшей сестрой Боженой Абламович и ее супругом Казимиром, и Мареком Домбровским. В антракте я вошел в их ложу, едва ли понимая для чего. Конечно, необходимо было поприветствовать Марека и Адама. И вместе с тем, в моих мыслях была одна только Юлия.
- Как вам опера? Вы, должно быть, много в этом понимаете, – спросил я, обращаясь к Юлии.
Она подняла на меня глаза, и я утонул в их синеве. Глаза были дерзкими, немного насмешливыми, почти острыми – как это я не заметил этого в первую встречу?
- К сожалению, - ответила Юлия с улыбкой, - к сожалению, слишком много, чтобы быть довольной сегодняшним представлением.
Более мы не говорили. Второй акт прошел, словно во сне, я совсем не слышал музыки. Все мои мысли и чувства были обращены к панне Липницкой. А после спектакля я вновь разыскал их в толпе у выхода из театра. Они ожидали, когда подадут их экипаж. Юлия вдруг улыбнулась мне, и пока остальные были чем-то заняты, сказала:
- Приходите к нам по средам. Божена устраивает чудные вечера. Вам будет интересно.
- Всенепременно, - отозвался я.
Юлия улыбнулась снова и обратилась уже к Мареку с какой-то просьбой.
И я стал бывать у Липницких регулярно – большей частью из-за Юлии. Постепенно все больше увязал в этом. Нет, я не думаю, что тогда это была любовь. Я не из тех людей, что верят в любовь с первого взгляда. Бог знает, что за наваждение это было. Возможно, предчувствие собственной судьбы? Фатализм никогда не был мне присущ, но теперь я думаю, что в этом есть какой-то смысл. Я думал о ней поминутно, я не знал, что мне делать – ведь она была невестой моего друга. И в то же время отказаться от этих вечеров у Божены Абламович и Липницких я не мог – необходимость видеть Юлию стала жизненной. Но полюбил истинно, всей душой я позднее.
По прошествии месяца моих посещений этого дома, я сделал несколько выводов относительно публики, бывавшей у Липницких. Она отличалась от той, что у нас в доме в Петербурге, да и в Москве. Здесь бывала не одна лишь аристократия, но и профессоры варшавских университетов и лицеев, поэты и даже временами студенты - весьма разнородная толпа. Все они были поляками, и объединены по одному важному признаку – они мечтали о свободе по образцу Франции. Людей, вроде меня, больше не было. И ко мне там привыкали довольно долго. Но терпели – меня привел Марек Домбровский. Ему здесь верили безоговорочно.
Нет, это был не политический кружок, но атмосфера грядущего восстания была накалена до предела. Разговоры о независимой Польше в границах 1772 года вспыхивали постоянно, но довольно быстро переходили в обсуждение внешней политики в Европе. Передавались рассказы о готовящемся перевороте в Италии, о событиях в Бельгии. Я слушал и впитывал это, подобно губке.
Особенно воодушевлены были происходящим молодые люди, вроде Адама Липницкого или Марека. Признаться, я никогда не видел корнета Домбровского таким, как в те дни. Он служил в русском полку гвардейских улан, но был поляком до мозга костей. Однажды мы говорили с ним о том, чем чревато происходящее. Особенно для него – его полк никогда не перейдет на сторону восставших.
- Когда Родина позовет, я буду знать, чем служить ей, - безапелляционно отвечал Марек, а мое сердце сжималось при мысли о том, как он будет разочарован, если мечты его не сбудутся.
В первых числах октября на улицах Варшавы расклеили прокламации, объявлялось о том, что с наступлением следующего года Бельведерский дворец, бывший в то время резиденцией Его Высочества Константина Павловича, наместника Польши, будет сдаваться внаймы. Магической цифрой среди офицеров, шляхты и студентов звучала дата 26 октября. Усилили охрану дворца, Великий Князь с супругой не покидали его пределов.
А я тем временем слушал пение Юлии Липницкой на вечерах ее сестры по средам. Это было странно для высшего общества, но там исполнялись не итальянские и даже не французские оперные арии, не романсы, привычные моему слуху, она пела по-польски те песни, которых я не слышал прежде – для этого, пожалуй, следовало бы ехать в деревню. И когда своим волшебным голосом Юлия начинала выводить такую бравую и вместе с тем грустную песню про украинского казака, я еще не понимал, что в этой самой песне все ее сердце.

    Hej, tam gdzieś z nad czarnej wody
    Wsiada na koń kozak młody.
    Czule żegna się z dziewczyną,
    Jeszcze czulej z Ukrainą.
    _________________________
    Где-то там, над чёрными водами
    Садится на коня казак молодой.
    Нежно прощается он с дивчиной,
    Еще нежнее — с Украиной.


Тогда же, в октябре, я поцеловал ее впервые. Сорвал, украл поцелуй против ее воли, и к возмущению собственного разума, приведя в ужас и ее, и себя.
Страницы: 1 2 3 След.
Читают тему
Ссылки на произведения наших авторов
Сайт создан и поддерживается на благотвортельных началах Echo-Group