Уважаемые гости! Если вы оставляете комментарии на форуме, подписывайте ник. Безымянные комментарии будут удаляться!

Кофейня  Поиск  Лунное братство  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Регистрация
Войти  



 

Страницы: 1 2 3 След.
RSS

[ Закрыто ] Дуэли. Избранное




Сборник дуэльных рассказов

    Вся наша жизнь, отныне, без остатка —
    Холодный блеск, стальное острие.
    Не отступить — мной брошена перчатка,
    Не отступить — Вы подняли ее.


    Йовин


Отзывы о рассказах можно оставить здесь
    Далёкий 2011-й...
Когда не шел дождь

Авторы: Песчаная Эфа, СЕлена
Время: где-то наше
Пейринг: ВовАнна

Так принято в красивых мелодрамах. Когда плачет героиня – обязательно должен идти дождь. А лучше гроза. И лучше с молнией. Но сегодня солнце - жестокое, веселое, невероятное солнце! И весна. Смеются птицы и первые цветы, бредут враз повеселевшие прохожие. И только для Анны все это – точно смех на поминках. Ах да, завтра ведь девять дней. Нужно готовиться. Солнце, зайди, пожалуйста. Зайди, потому что так хочется броситься к тебе, прямо отсюда! И плевать, какой этаж.
Но она выдержит. Она сильная. Она – Анна Платонова. Дочь своего отца. Она справится, переживет. Одна? Ну что же, значит, одна. Хочется плакать, выть волчицей? Не время Анечка. Потом плакать будешь. Когда выкарабкаешься. Когда на ноги станешь.
Почти бесцветные, как и ее глаза, волосы упали на черное траурное платье. Глухое, точно ее жизнь. Темное, как ее ночи. Как страшно спать без света.
Девушка слезла с подоконника, и, точно сомнамбула, двинулась к занавешенному зеркалу. Отодвинула тяжелую ткань - и не узнала себя. Что осталось от цветущей девушки? Что-то прозрачное, синевато-белое, с глазами на пол-лица. ""И пол-лица занимают глаза""… откуда это? Какое-то стихотворение… о Рублеве, кажется… или иконе… она не помнит… память превратилась в обрывки серой замасленной ткани на холодном ветру. Ее покинул последний в этом мире родной человек.
Открыла альбом. Всегда любила его пересматривать. Теперь – еще больше. На столе – фотография в черном коленкоре. Анна вынимает ее из рамки, чтобы провести пальцами по смеющемуся лицу красивого черноволосого мужчины. Чтобы в сотый раз прочесть с обратной стороны выведенное мужским почерком: ""Моей малышке. Владимир"". И год. Горло сдавило рыдание – но плакать она больше не могла. Слезы закончились давно. Девять дней назад. Его больше нет. Как заклятье. Нет, как проклятье... Разве так бывает? Он здесь смеется. Он здесь живой. Как жестоки фотографии! Призраки нашего счастья. Призраки нашего прошлого.

Мужчина с фотографии смотрел на неё своими пронзительными серыми глазами с такой невыносимой нежностью, от которой у Анны всегда сжималось сердце. Этот взгляд – виновник того, что она никогда не могла долго сердиться, какую бы выходку ни позволил себе в очередной раз его обладатель. Этот взгляд – причина тому, что она, Аня Платонова, студентка-пятикурсница, вопреки всему, что с детства твердила ей мама, всему, что рассказывали одногруппницы, вопреки собственным принципам, убеждениям, собственной воле, наконец, без памяти влюбилась в преподавателя финансов и кредита. Она и сама не знала, когда графики, таблицы и диаграммы стали её лучшими друзьями, а лекции – маленьким Новым Годом.
Единственное, чего девушка боялась до дрожи – это семинары. Обаятельный брюнет становился холодным и колючим, стоило Анне Платоновой сказать хоть слово. Лучшая студентка в группе, как орешки щёлкавшая задачи по высшей математике, блестяще знавшая экономическую теорию, успешно представлявшая родной вуз на всевозможных конференциях, зачёт по финансам сдавала от силы с третьего раза. Иногда девушку так и распирало желание подойти к своему мучителю и спросить, глядя в эти колдовские омуты, за что он так её ненавидит, но стоило Владимиру Ивановичу появиться в коридоре, как она вздрагивала всем телом и старалась как можно скорее исчезнуть. Он же словно не замечал её, скользя по ней таким же равнодушным взглядом, которым одаривал остальных студенток.
Лишь однажды Анна заметила тот самый взгляд, навсегда привязавший её к своенравному Корфу. Во время очередной пересдачи она сидела на кафедре финансов и готовилась к ответу. Анна украдкой посмотрела в сторону Владимира Ивановича и почувствовала, что летит в пропасть. Или в небо. Она не поняла. Впрочем, полёт оказался недолгим. Перехватив взгляд девушки, Корф мгновенно отвёл глаза, слегка кашлянул и произнёс привычным стальным голосом:
- Вижу, Вы готовы. Я Вас слушаю.
Зачёт был, наконец, получен, но долгожданная размашистая подпись в зачётке не принесла радости. Это означало лишь то, что всё закончилось. Как ни тосковало её сердечко по его глазам, голосу, даже колкостям, на которые он не скупился на семинарах и зачётах, как ни хотелось вернуть хотя бы минуту той жизни, Анну охватил приступ острого ужаса, когда она узнала, кого назначили рецензентом её дипломной работы. Идя на кафедру, Анна дрожала всем телом, хотя на дворе уже вступил в свои права июнь, и жара изводила всех нормальных людей. С трудом взяв себя в руки и постаравшись уяснить хотя бы сотую часть того, что говорил преподаватель, умудрившись даже ответить что-то вразумительное, студентка покинула кафедру. Уже на улице она с досадой вспомнила, что забыла на кафедре зонт, который непонятно зачем захватила с утра. Распахнув дверь, Анна столкнулась лицом к лицу с Корфом.
- В-владимир Иванович, я… хотела… я забыла… зонт… я…
Властный поцелуй не дал ей договорить… Сколько ещё было этих поцелуев, этих крепких и нежных объятий, немыслимых признаний, которые шептал этот бархатный голос ей одной. Год безоблачного счастья… И вот его нет. Его никогда не будет. Боль в сердце стала невыносимой. Господи, если бы только ещё раз услышать, как он зовет её, как умеет лишь он один: «Анечка… Анечка…»
- Анечка, Анечка, что с тобой?
В первую минуту Анна ничего не могла понять. Стало вдруг темно и жарко. Испуганный мужчина повторял:
- Аня, что с тобой, малышка?
В свете включенного ночника появилось родное лицо её «сероглазого короля». Дрожащие пальцы потянулись к его щеке.
- Ты здесь? Ты… ты жив?
- Что за вопрос? – рассмеялся Владимир. – Хотя, если честно, я близок к тому, чтобы умереть. От счастья. Если бы только моя суженая не рыдала в голос в свою первую брачную ночь.
Анна прижалась к Владимиру всем телом, слушая, как за окном бушует ливень и одна за другой вздрагивают молнии…
Обратный отсчёт

Авторы: СЕлена, Песчаная Эфа
Время: почти остановилось
Пейринг: ВовАнна

Тик… Так… Тик… Так… Тик…
Секундная стрелка будто размышляла, стоит ли ей уже делать следующий шаг, или можно немножко передохнуть… Молодая женщина сидела неподвижно, прислонившись спиной к холодной стене, прикрыв глаза и отчаянно стараясь ни о чём не думать.
Не думать о том, что там, за этими дверями врачи третий час бьются за жизнь её маленькой дочки. Да чего уж там, и за её жизнь тоже…
Не думать о том, что ещё сегодня утром она будила свою малышку, чтобы отвести в детский сад. Озорные хвостики на светленькой головке, огромные голубые глаза, маленькие пальчики, сжимающие её руку...
Не думать о том, как подкосились ноги, когда чёрный внедорожник, на полном ходу ворвавшийся во двор, не успел затормозить, а она ничего не успела сделать, чтобы спасти своё сокровище…
Не думать об этом плейбое, который не считает нужным сбавлять скорость, во дворах, где ходят люди и играют дети. Что ей до извинений какого-то Владимира Корфа (кажется, так его зовут), когда её малышка между жизнью и смертью!..
Не думать, не вспоминать, как металась от стены к стене в больничном коридоре, не в силах дождаться окончания операции, пока не выдохлась и в изнеможении не опустилась на стул…
Тик… Так… Тик… Так…
Все вокруг замечали, как сильно Настёна похожа на маму. Анна же никогда об этом не задумывалась. Она полюбила её в тот самый момент, когда поняла, что беременна.
Врачи твердили в один голос, что будет мальчик, но Анна упрямо скупала розовые распашонки, зная – это девочка. Жизнь расставила всё по своим местам, и, когда пришло время, все убедились в том, что интуиция будущей мамы – не пустой звук.
От внимания Анны не ускользал ни один эпизод в жизни крошки. Она радовалась каждой улыбке, каждому повороту маленькой головки, каждому движению крошечных ручек и ножек. Что и говорить о первом прорезавшемся зубике, первых шагах или первом «мама»!
И пусть их брак с Мишей пошёл прахом, Анна это переживёт, уже пережила, смирилась и научилась жить без мужа. Главное, что у неё есть это маленькое солнышко. Было до сегодняшнего вечера, а теперь…
Тик… Так… Тик…
Боже, сколько же будет продолжаться эта пытка! Не осталось уже ни слёз, ни сил выносить её. Где же врач?..
Тик… Так…
Вот раздались чьи-то шаги… Анна повернула голову и увидела его, того, по чьей вине Настёна теперь там, за белыми дверями. Как он только посмел явиться сюда! Коктейль из возмущения и ненависти придал женщине сил, и она поднялась навстречу высокому темноволосому мужчине с тем, чтобы выставить его отсюда вон, но в этот самый момент белые двери распахнулись, и в коридоре появился врач…
Довольный и счастливый Владимир Корф летел по городу на своем ""Лэндровере"", ""бродяге"". Он только что настолько удачно расправился с очередным конкурентом так, как мог только он один. Красиво же арестовали перепуганного Забалуева прямо у него в офисе! М-м-м, это было превосходно! И эта жаба еще умудрялась продолжать сыпать угрозами, даже когда его уводили под белы руки! Да что он может, он, слизняк? Вот кто хозяин положения – Владимир Корф! Зазвенел телефон. Бывшая.
-Да, Лиза. Что? Нет, не видел. А, сбавить скорость? Ну откуда ты всегда все знаешь? Я понимаю, что ты меня выучила… Что говорит? Оставь ты этого Забалуева, ничего он мне не сделает! Что? Ну что за глупости, конечно, бери… Черт… Лиз, я перезвоню.
Владимир покрылся холодной испариной. Машина не слушалась. Попытался сбавить скорость – бесполезно. Он нервно рванул руль и неожиданно вылетел на встречку. Послышались недовольные гудки, а он выскочил куда-то на боковую улицу. Руль не слушался. Владимир снова рванул его в сторону, чтобы не врезаться в железобетонную ограду… Лучше бы врезался. Его ""бродяга"" со всей дури влетел в какой-то дворик. Последнее, что видел Владимир, ударяя изо всех сил по тормозам и выворачивая руль, – испуганные детские глазки. Последнее, что услышал – истошный женский визг. Машина остановилась, лишь врезавшись в угол дома. Корф ударился лбом о руль, но тут же пришел в себя.
Потом были первые минуты настоящего кошмара. Крики, чьи-то кулаки били по его спине, а он что-то твердил, извинялся, пытался поднять маленькое окровавленное тельце, зажимая на крошечном горле артерию, чтобы не хлестала кровь. Все решил случай. Четырнадцатилетний Костик, двоечник и прогульщик, коротавший время за углом собственного дома с первой сигаретой, выскочил на дорогу, тщетно надеясь на чудо. Чудо в виде белой скорой возвращалось на станцию с вызова. Мальчишка чуть не упал на бампер, останавливая спасительный автомобиль. Во дворе Владимир бережно положил безжизненную девчушку на носилки.
-Куда везем? – высунулся водитель.
Корф назвал весьма дорогую частную клинику, находившуюся, к тому же, не слишком далеко. Доктор посмотрел на него вопросительно, но мужчина только кивнул и достал мобильный. Скорая, надрывно рыдая, повезла ребенка. Исступленную мать в карету не пустили – женщина билась в истерике, она могла бы только помешать…
-Бенкендорфа к телефону. Мне плевать, это Корф! Владимир Корф!! Алло.. Александр Христофорович, к тебе сейчас скорая ребенка везет после аварии… Вытащи ее, Господом Богом молю…
Владимир осел на землю, выпуская из рук телефон. Какая-то полная женщина пыталась увести рыдающую мать, но та вырвалась, и, поймав такси, помчалась по услышанному адресу.
Только теперь Владимир смог вздохнуть. Испуганные детские глазки мелькнули перед его воспаленным сознанием. Сам вызвал ментов. Сам со всем разобрался. Машина была повреждена, и он даже знал, кем. Прошел не один час, прежде чем он смог вырваться. Невыносимо захотелось узнать, что с той малышкой. Он сел в первое попавшееся такси. Вошел к завотделением. Тот вместе с Христофорычем оказался на операции. Корфу молча указали на операционную. Он шагнул в коридор, встречаясь глазами с самой несчастной и самой прекрасной женщиной в мире. Господи, это ее дочь он чуть не отправил на тот свет… Сердце сжалось так болезненно, что стало трудно дышать. В коридоре появился Бенкендорф. Он устало стянул белую маску и оперся на стену рукой.
-Пока не могу сказать ничего определенного. Если до утра очнется – будет жить. Молитесь.
Анна всхлипнула и пошатнулась. Ей было все равно, кто ее поддержал, чьи руки так надежно оказались вокруг ее плеч. Она не слышала больше ничего вокруг.
-Можно… к ней..?
Бенкендорф вздохнул. Посмотрел в темные глаза Корфа. Ну, мерзавец…
-Через полчаса девочки закончат процедуры, ее переведут в реанимацию. Я велю поставить там для вас койку.
-Я останусь с ними, - почему-то одними губами и совершенно неожиданно для себя ответил Корф. Бенкендорф рассеянно кивнул и махнул рукой.
-Корф, говорил тебе отец, не связывайся с Забалуевым… Кто знает, может, сейчас тебя бы вытаскивали…
-Да уж лучше бы…
-Я курить. Николай Палыч, Василий Андреич, курить, мужики, курить… Мы славно поработали…

Анна не сопротивлялась ничему. Она не ощущала текущей мимо нее жизни. Не видела ничего и не ощущала. Какие-то трубки вокруг ее дочери. Они мешают ей дышать!! Отпустите Настю! Отпустите!! И она забарахталась в чьей-то стальной хватке.
Только через несколько часов она поняла, что ненавистный ей человек поит ее не то валерьянкой, не то барбовалом, не то еще чем-то в палате ее дочери.
-Что… что! Уйди, ненавижу, сволочь… - срывалась она с шепота на ультразвук.
-Анна, - он уже узнал у медсестры, что зовут горемычную Анной, - послушай, успокойся… Выпей… да не дергайся ты… не виноват я… слышишь меня?
Зачем он вообще остался? Зачем сидит с ней сейчас, как собака, прислушиваясь к каждому вдоху девочки? Зачем держит сейчас в ладонях ее лицо? Зачем умоляет, чтобы ему поверили?
-Послушай меня, прошу! В моей машине была неисправна система управления… Просто я до смерти надоел отдельным личностям… Послушай меня, я не виноват! Мы справимся, Аня, справимся! Настя выживет, она сильная!
И она услышала. С ужасом слушала его слова. Если бы рядом был не он, не убийца, она бы рискнула поверить… Потому что ей, оставшейся один на один с горем нужен кто-то… Кто угодно… Эти глаза не могут врать… господи, за что ей все это? Вырваться от этой сволочи, задушить его! Или – поверить? Что там говорил Бенкендорф в коридоре? Что-то говорил… Может, правда? Невеселые мысли прервал тихий, едва слышимый голос:
-Ма-ма…
Анна вырвалась и бросилась к кровати дочери. Корф метнулся за врачом. Чудо свершилось…
…Утром, как бы она ни упиралась, Корф посадил Анну в такси и сел рядом. Довез до дома. Довел до двери.
-Я хочу к Насте… - сказала она потерянным голосом.
-Выспись. Я заеду за тобой в четыре и отвезу в клинику.
Такой властный голос. Такие тяжелые воспоминания во дворе.
Владимир вышел на улицу, вдыхая ночную прохладу. Теперь все будет хорошо. У него впереди трудный путь, но он уже знает, как пройдет его…
Потянулись мучительные дни. Он понимал, все больше понимал, что жить без этих двух женщин больше не сможет. Влюбился! Вот так хохма, неприступный Корф влюбился!
Но Анна, казалось, лишь терпит его присутствие… Неужели все зря, и он не нужен им? Не-ну-жен…

-Володя…
Тонкие пальчики перебирают черные волосы.
-А где мама?
-За апельсинами пошла, ты же просила.
-И правда, - глазки загораются счастьем.
-Володя?
-М?
- А ты маму любишь?
-Люблю!
-А меня?
-Люблю!
-Мама говорит, что ты просто… икпу…искпу… искупаешь…
-Твоя мама глупости иногда говорит, - серьезно ответил Владимир, поднимаясь и поворачиваясь, чтобы встретиться лицом к лицу с испуганной молодой женщиной. Апельсины покатились по полу. Владимир, не отрываясь, смотрел в прекрасное лицо, но ответил по-прежнему Насте.
-Насть, я люблю твою маму. И надеюсь, что когда-то она меня простит.
Резко вышел прочь, но тихий вздох догнал его.
-Уже простила…
Корф захлопнул распахнутую дверь и почти бегом вернулся обратно. Он едва не пролетел на всем скаку финишную ленту. Вот и конец страшной страницы их жизни. Пора переворачивать.
-Поцелуйтесь!! – захлопала в ладошки Настя. Владимир, что есть силы, прижал свой лоб к разгоряченному лбу Анны.
-Непременно, Настенька… И не один раз…
Его слова утонули в такой желанной ласке…
Когда не шел дождь (шальная пуля Песчаной Эфы)

Время: где-то наше
Пейринг: ВовАнна

Так принято в красивых мелодрамах. Когда плачет героиня – обязательно должен идти дождь. А лучше гроза. И лучше с молнией. Но сегодня солнце - жестокое, веселое, невероятное солнце! И весна. Смеются птицы и первые цветы, бредут враз повеселевшие прохожие. И только для Анны все это – точно смех на поминках. Ах да, завтра ведь девять дней. Нужно готовиться. Солнце, зайди, пожалуйста. Зайди, потому что так хочется броситься к тебе, прямо отсюда! И плевать, какой этаж.
Но она выдержит. Она сильная. Она – Анна Платонова. Дочь своего отца. Она справится, переживет. Одна? Ну что же, значит, одна. Хочется плакать, выть волчицей? Не время Анечка. Потом плакать будешь. Когда выкарабкаешься. Когда на ноги станешь.
Почти бесцветные, как и ее глаза, волосы упали на черное траурное платье. Глухое, точно ее жизнь. Темное, как ее ночи. Как страшно спать без света.
Девушка слезла с подоконника, и, точно сомнамбула, двинулась к занавешенному зеркалу. Отодвинула тяжелую ткань - и не узнала себя. Что осталось от цветущей девушки? Что-то прозрачное, синевато-белое, с глазами на пол-лица. ""И пол-лица занимают глаза""… откуда это? Какое-то стихотворение… о Рублеве, кажется… или иконе… она не помнит… память превратилась в обрывки серой замасленной ткани на холодном ветру. Ее покинул последний в этом мире родной человек.
Открыла альбом. Всегда любила его пересматривать. Теперь – еще больше. На столе – фотография в черном коленкоре. Анна вынимает ее из рамки, чтобы провести пальцами по смеющемуся лицу красивого черноволосого мужчины. Чтобы в сотый раз прочесть с обратной стороны выведенное мужским почерком: ""Моей малышке. Владимир"". И год. Горло сдавило рыдание – но плакать она больше не могла. Слезы закончились давно. Девять дней назад. Его больше нет. Как заклятье. Нет, как проклятье... Разве так бывает? Он здесь смеется. Он здесь живой. Как жестоки фотографии! Призраки нашего счастья. Призраки нашего прошлого.
Его больше нет. Как заклятье. Нет, как проклятье... Разве так бывает? Он здесь смеется. Он здесь живой. Как жестоки фотографии! Призраки нашего счастья. Призраки нашего прошлого.
Ничего, ни-че-го. Все кого-то теряют. И все живут. Выживет и она…
Телефонный звонок раздался громом небесным. Молодой мужской голос вежливо поздоровался.
-День добрый.
Да какой же он добрый?!!
-Здравствуйте, - обреченно ответила она.
-Анна, если не ошибаюсь? Вы не могли бы позвать к телефону Владимира Николаевича?
-Отца больше нет.
Она выговорила эту фразу. И как язык только повернулся? Сама. Констатировала. С этим надо жить…
И – слезы. Прорвались, впервые после того страшного дня, когда они влетели в грузовик на полном ходу. Всего девять дней назад. Тогда она плакала, тормошила отца, мечтала, чтобы открылись его глаза, чтобы просияло залитое кровью лицо… Она рыдала в трубку, не слыша, что говорит ей незнакомец, рыдала, выплескивая наружу всю накопленную боль. На том конце бросили трубку. Короткие гудки возвестили, что всем на этом свете на нее наплевать.
А потом в дверь позвонили. Очень скоро, минут через десять, но ей казалось – через года. Анна открыла, даже не спросив, кто. Даже не посмотрела на пришедшего, да и не могла бы видеть, до того горькими были застилающие белый свет слезы, не выплаканные за более чем неделю. Неделю ее персонального ада…
-Аня, не плачьте, - подхватили ее сильные руки. Она слышала, как упала на пол дорожная сумка, как сильные руки поспешно обняли ее, даря… уверенность? Спокойствие? Даря облегчение…
-К-к-то в-вы?
Но ее даже не отпустили.
-Владимир Корф. Это я звонил Вам…
-С-сын И-и-и-вана И-ивановича? – успокаивая истерику, спрашивала девушка, не делая попытки освободиться. Мужчина потянулся и захлопнул дверь.
-Именно. Был проездом в Питере, отец просил к вам зайти, а тут такое…
Она снова зарыдала. Уже потом, успокоившись и проспав добрый час в его руках на диване, Анна продолжила расспросы. Так вышло, что отец расстался со своим другом Иваном давно, Аня совсем маленькая была. Жизнь разметала, разбросала двух неразлучных друзей по разным концам страны. А сколько они прошли вместе! Сколько передряг сдалось под их натиском! В память о некогда спасенной собственной жизни Иван Корф назвал единственного сына в честь друга. Судьба занесла его на Дальний Восток, и они только редко созванивались, да пару раз виделись. И были письма. Обычные, бумажные, потом электронные. Последнее, в котором Владимир Корф сообщил о своем приезде, адресатом прочитано не было… по причине собственной смерти.
-Я позвонил из телефона-автомата на углу, не хотел являться без предупреждения, тем более, что ответа на письмо не получил… А там ты в трубке плачешь… Вот я и примчался, благо, адрес был…
Анна поежилась, осознавая, что лежит в объятиях чужого мужчины. Попыталась с трудом встать и отстранится, он не возражал. Корф подумал, что вгонять девушку в краску – совсем не время.
-Будешь кофе?
Рассеянно кивнула. Владимир принялся хозяйничать на ее кухне. И только теперь она, встав и подойдя к дверному проему, могла рассмотреть человека, ворвавшегося в ее квартиру, да чего там, в ее жизнь…

…- Мне пора, пожалуй…
- Мне плохо одной. Не уходи. Пожалуйста…
И он не ушел. Больше не ушел.
    Май 2014 года
Край кольца

Авторы: Маринка, Лютик
Жанр: Мелодрама
Пейринг: Владимир/Анна
Примечание: Почти кроссовер.



Коллаж Юли-Чародеюшки, доработанный Яночкой

4 сентября 1941 г. Ленинград.
Ей казалось, что город продолжает жить своей обычной, привычной, прежней, повседневной жизнью. По-довоенному звенели, гудели и скрипели автомобили и трамваи. Киоски также торговали сладкой водой с разноцветными сиропами и мороженным. Девчонки во дворе рисовали мелом на плитах квадратики и прыгали. Словно и не было этого последнего месяца, когда она, Анна Петровна Платонова, учительница русского языка и литературы, вместе с тысячами других женщин рыла окопы возле самого города, рядом с заводом пишущих машинок «Ленинград». Будто это было не с ней, и не она, а другая всё это время спала, не раздеваясь, работала под бомбёжками, под обстрелом, видела горящие окрестные деревни и дачи, видела боль и смерть.
«И всё же им никогда не взять Ленинграда! Не стереть его с лица Земли! Не овладеть Москвой! Ни сегодня, ни завтра, ни через сто лет, ни через три-четыре столетия! Что бы там ни говорила эта Катька Нарышкина, из тех самых, и ей подобные! Фашистам не победить, не сломить нас, не превратить в бессловесных рабов! Не дождутся! Никогда!» - упрямо думала эта хрупкая молодая девушка в тёмном шерстяном платье и с волосами цвета светлого мёда, закрученными в тугой узел. Вернувшись в город, она успела только заскочить домой, переодеться, и соседка, тётя Варя, сообщила ей, что её школа всё же эвакуировалась. Первого сентября школы в Ленинграде не открылись, но Анна решила съездить, посмотреть. Быть может, кто-нибудь остался? А теперь, говорят, не уедешь. Люди вторую неделю на вокзалах ночуют, ждут отправления поездов, устали уже. Бесполезно. Дороги перерезаны немцами. Надо будет искать другую работу, чтобы получать карточку. Их ввели ещё в июле.
Размышляя так, девушка торопилась к остановке, заметив приближающийся трамвай. Толпа ожидающих людей на остановке. Трамвай остановился. «Нет, не успеваю, далеко,» - подумала Аня, как вдруг раздался жуткий, леденящий душу вой летящего снаряда. Разрыв, второй, третий. Трамвай разнесён в щепки, людей на остановке разметало. Десятки убитых, в основном женщины, дети и старики. Раненые и искалеченные стонут, плачут, кричат. Хаос, кровь, небыль… Это был один из первых обстрелов, налётов, собственно, на сам город.
Мальчик светловолосый, лет семи-восьми, чудом уцелевший на остановке (мать сумела прикрыть его собой от осколков и ударной волны), горько рыдает, закрыв личико руками, склонившись над погибшей мамой, и безотчётно повторяет:
- Мамочка, мамочка, что же они наделали??!*
Анна бросилась к мальчугану, не помня себя, опустилась на колени рядом, обняла его.
- Мамочка, - всё твердил он, всхлипывая отчаянно.
А мать уже не ответит. Молодая, красивая женщина. Дети, старики.
По лицу Ани тоже бежали слёзы. Слёзы жалости и какой-то упрямой ярости.
«Сволочи, заразы, убийцы, выродки! Нелюди, подонки! Ненавижу!! Мрази! Что мне теперь сказать этому мальчишке? Как утешить? Не плачь, малыш, всё пройдёт? Не пройдёт! Это же не разбитая коленка! Мне совестно за вас, за то, что у ребёнка такая беда! А вы, отребье, «высшая раса», сжигаете, убиваете, мучаете!»
- Ты не один, малыш! – нашлись слова. – Я с тобой, я тебя не брошу! Тебя как зовут? – пыталась она если не отвлечь, то хотя бы разговорить мальчика.
- Саша... Александр Михайлович Репненко, - ответил тот, размазывая пыльной ладошкой слёзы по щекам.
Анна даже не улыбнулась, и продолжила, достав из кармана чистый платок, утирая детское личико:
- А где ты живёшь? И с кем?
- Там, - махнул рукой Сашка и назвал адрес. – 2-я линия Васильевского, дом 13. Я с мамой живу, - используя глагол в настоящем времени, ответил он. - И с соседями. Папка на фронте, он лётчик, – не смотря на горе, в голосе прозвучала явная гордость. - Дядя Андрей тоже воюет, и тётя Соня сбежала на войну. А баба Маша – военврач, она ездит. На поезде. Она начальник санитарного эшелона. И мама как-то говорила соседке тёте Тане, я слышал, что если бы не я, она тоже ушла бы бить фашистов! Мама… - губёнки опять задрожали, мальчик снова собирался заплакать.
- Они все у тебя настоящие герои! – Анна крепче обняла его. – И ты герой!
- Тётя, а меня теперь сдадут в детдом? – светло-карие глаза паренька вдруг сверкнули решительностью и упрямством. – Я не хочу в детдом! Кольку с нашего двора забрали в детдом! Я знаю, я не пойду, убегу!
Аня пригладила его непослушные русые, выгоревшие за лето на солнце, вихры, и мгновенно приняла самое важное решение в своей жизни.
- Тише, тише. Зачем тебе в детдом? У тебя же такая большая семья!
- У меня ещё тётя Наташа есть, только она в Киеве.
- Вот видишь! Мы с тобой не потеряемся! – убеждённо сказала девушка. – Ты пойдёшь сейчас со мной? Меня зовут Анна, тётя Аня. Мы с тобой будем вместе ждать, когда фашистов прогонят, и твои папа, дядя, бабушка, и тётя вернутся домой! Хорошо? Пошли?
Анна уже не обращала внимания, и не видела, не слышала никого и ничего вокруг: ни пострадавших, ни собравшихся любопытствующих, сочувствующих, ни милиционеров, ни карет «Скорой помощи», которые уже прибыли. И Сашка доверчиво вложил свою ладошку в её руку, а другой утирая слёзы, поминутно оглядываясь на тело убитой матери, последовал за новой знакомой.

На другой день они съездили на 2-ю линию Васильевского, 13, забрать некоторые Санины вещи и документы. Чтобы было меньше расспросов, Аня, сообщив о несчастье, представилась соседям дальней родственницей Сашкиной мамы, Лизы. Он держался молодцом, как настоящий мужчина. Анна уже знала, что ещё в июле мальчик был эвакуирован в область, но когда немцы подошли совсем близко, и начались бомбёжки, его, как и многих других детей, вернули в город. Сашенька постоянно говорил и о маме, рассказывая всё, что помнит.
Он отыскал и показал Анне фотографию отца. Молодой офицер в форме. Открытый, честный взгляд. Сын очень на него похож.
- Возьмём карточку с собой? – предложила девушка. - Мы ему письмо напишем. И здесь твоим соседям адрес оставим. Он нас сразу найдёт! - пообещала она.
«Но как ему написать туда, где бои и смерть, что его любимой, весёлой, славной Лизы больше нет???»

Непросто оказалось и оформить опеку над Сашей. В кабинете учреждения коренастый, уже седеющий майор с будёновскими усами и добродушным баском, сидящий за массивным столом под портретом И.В. Сталина, предложил гражданке Платоновой расположиться напротив, и выслушал её просьбу и объяснения. Она утверждала, что погибшая мать мальчика приходится ей сестрой. Двоюродной. Майор недоверчиво и пристально воззрился на барышню, а затем неожиданно предложил Сашке:
- А ну, малец, нарисуй-ка мне что-нибудь на память, а? Умеешь? Танк или самолёт какой. В бою! Садись-ка вот сюда, а я пока с твоей тётей Аней потолкую.
Он усадил мальчика за второй свободный стол, у окна, в другом конце кабинета. Подложил толстенные папки на стул, чтобы было повыше, дал бумагу и карандаш. И Саня увлечённо принялся за дело.
- Осознаёшь ли ты, девочка, на что идёшь? – приглушив свой бас до шепота, продолжал майор, вернувшись на место. – Нормы опять снижают.
- Я устроилась в швейную мастерскую. – Анна была спокойна и уверена в себе. – Без работы не останусь.
- Дело не в этом. Как ты считаешь, сможет женщина проглотить свой кусок, когда на неё смотрят вот такие глазёнки? – мужчина кивнул в сторону Сашки. – Смотрят с надеждой и ожиданием. Помяни моё слово, первыми... уйдут такие вот молодые матери. Пусть это не правильно, пусть это их погубит, и детей их не спасёт, но это можно понять! Потому что они – матери, и нет ничего страшнее, чем видеть, как медленно и незаметно, день за днём, умирают твои дети, а тебе уже нечего им дать, ни крошки! Легче сперва умереть самой! Тебе это зачем? Для чего? Подумай ещё раз хорошенько! – убеждал майор.
- Глупо это или мудро, дадут мне на него карточки, или не дадут, - так же тихо, но твёрдо произнесла девушка. – Я не могу его бросить одного. Я продам и обменяю всё, что можно, но он останется со мной! Пока не вернётся его отец, или кто-нибудь из близких.
Пожилой военный лишь тяжело вздохнул в ответ.

А фашисты с истинно немецкой пунктуальностью продолжали бомбить и обстреливать стойкий город. Ежедневно и методично. Это начиналось ровно в 19-00, и чаще продолжалось до полуночи, а иногда и до двух часов ночи. И ослабевшие, измученные люди, которым на завтра с утра снова идти на работу, к станкам (хотя, многие уже и не ходили домой, ночевали там же, на службе, чтобы не тратить лишний раз силы), вынуждены были коротать эти вечерние часы в подвалах, переоборудованных под бомбоубежища. Метроном тревожно отсчитывал время. И мальчишки, дежурившие на крышах, чтобы гасить сброшенные на дома зажигательные бомбы, рассказывали, что кольцо, душащее Ленинград, по ночам становится зримым, видимым, огненным, в отсветах пламенеющих пожарищ.

В конце осени обстрелы и налёты стали реже. Относительно. Очевидно, враг, отказавшись от первоначальных планов сломить упорное сопротивление штурмом, рассчитывал теперь взять эту крепость измором. И всё равно, город жил, боролся и работал. Вопреки всему.
3 ноября более сотни школ попытались с запозданием начать учебный год, но заниматься в нетопленных, промёрзших помещениях, когда чернила замерзали в чернильницах, а вода из прорванных труб отопления превращалась в каток на полу, истощённым блокадой детям было тяжело и трудно. Это отнимало их последние силы, и уроки пришлось прекратить. Анна вернулась в мастерскую, к пошиву тёплого обмундирования для краснофлотцев.
Зима в этот страшный год наступила рано и люто. Единственным средством согреть свои квартиры вновь, как и в суровом 1918-м году, стали печки-«буржуйки», в которых сжигали всё, что могло гореть: собственную мебель, книги, паркет. Но не деревья ленинградских садов. Они, как и семенной фонд Ленинградского института растениеводства, остались не тронутыми, и были сохранены.
Порою, людям так и казалось, что они вернулись в те постреволюционные времена разрухи и войны. Когда ничего не было, и Юденич тоже подступал к Петрограду. Сейчас же дело осложнялось ещё тем, что окна многих даже целых домов были выбиты взрывными волнами и осколками, а застеклить или забить их было нечем. И в квартирах становилось не теплее, чем на морозе, на улице. Царство снега и льда. Ледяной ад. Поход за водой тоже превращался в настоящее испытание. Повезёт ещё, если артобстрелом где-то поблизости повредит водопроводную трубу, и тогда вода бьёт из-под земли незамерзающим ключом или фонтанчиком. И можно набрать ведро или бидон. А иначе придётся с ковшиком идти к Неве, к проруби, по наледи, по превратившимся в сплошной скользкий скат ступеням набережной. Ежеминутная борьба даже не с врагом, а за существование, за право оставаться Человеком, цепляние за жизнь.
В стылой, темной комнате Саша лежал на кровати, закутанный с ног до головы в сто своих одёжек. Стёкла в окнах были выбиты ещё позавчерашней бомбёжкой, во всех домах: отсюда и до самой улицы Пестеля. Остывающая «буржуйка» обогревала лишь небольшой «пяточок» вокруг себя. Электричество тоже работало с перебоями.
«Надо всё же достать завтра фанеру. И дрова. И хлеб, и воду.» Жизнь, в сущности, свелась к подобным простым, примитивным вещам, которые сделались теперь такими труднодоступными.
Анна, прямо в серой вязанной шали и пальто, устроилась рядом с мальчиком. Так теплее. В соседней комнате спала тётя Варя, которая с начала блокады сперва резко похудела, как и все, но сейчас снова стала пухнуть, и ходила с трудом.
- Тётя Аня, - вдруг отчётливо произнёс Сашка, - ты хорошая, добрая. Я хочу, чтобы ты была моей мамой. Когда мой папа нас найдёт, я ему скажу. Он у меня тоже хороший, самый лучший и смелый!
- Спи, Санечка, спи, мальчик мой золотой, - только и сумела ответить на это Анна, пряча слёзы, стремясь сильнее укутать ребёнка в ватное одеяло. Они уже написали письмо Михаилу, но ответа пока не получили. Весточки идут месяцами, и не только в осаждённый Ленинград.– Ты можешь звать меня мамой Аней, если хочешь. Но и свою маму Лизу ты не забывай, она у тебя тоже была самая лучшая, и очень тебя любила! Спи, спи, Александр Михайлович, мужественный мой защитник!

Ноябрь 1941 года. Берлин. Главное управление имперской безопасности (RSHA).
«Совершенно секретно. Личное дело фон Корфа Вольфганга Иоганна, штурмбаннфюрера СС. (VI отдел РСХА, политическая разведка).
Характеристика на члена НСДАП с 1938 года фон Корфа Вольфганга Иоганна, штурмбаннфюрера СС.
Истинный ариец, характер, приближающийся к нордическому, отважный, жёсткий, хотя и несколько импульсивен.
С товарищами по работе поддерживает ровные, хорошие отношения. Безукоризненно выполняет свой служебный долг.
Отличный спортсмен, чемпион Берлина по лёгкой атлетике (прыжки в длину). Отмечен также различными призами на соревнованиях стрелков.
Беспощаден к врагам Рейха.
Холост. В связях, порочащих его, замечен не был.
Отмечен наградами фюрера и благодарностями начальника РСХА, и рейхсфюрера СС.»

Формальный начальник VI отдела, оберштурмбаннфюрер СС Вальтер Шелленберг**, в ладно сшитом модном штатском костюме и при галстуке, захлопнул папку, и поднял глаза на стоящего перед ним молодого брюнета в чёрном мундире и ремнях. Так называемая «чёрная смерть», это о мундире.
«Был бы он белокурой бестией – цены б ему не было! Но всё равно, хорош! Бедные русские фройляйн, и не только русские! Они же вешаться будут. Сами. Причём даже не на него, а в прямом смысле. От отчаянья. У них же своя пропаганда, большевистская.»
«Шелленберг, пожалуй, единственный сотрудник Управления, кого редко можно увидеть в военной форме. Странно. Для конспирации, вероятно. А смысл? Его же каждая собака в Берлине знает,» - выдержав этот прямой взор, подумал Корф. (А это был именно он.)
- Корф, сколько Вам? Двадцать пять? А почему Вы до сих пор не женитесь? – неожиданный вопрос мог показаться праздным и не относящимся к делу, но только на первый взгляд. Шелленберг никогда и ничего не спрашивал просто так.
- О чём Вы? – его собеседник деланно - изумлённо изогнул красивую бровь. – Сейчас война. Какая личная жизнь? К тому же, я не хочу отвлекать рейхсфюрера по таким пустякам, ведь он должен будет одобрить мой выбор, - кривая усмешка скользнула по губам Корфа, - а у нас с ним очень разные вкусы. Мне нравятся хрупкие изящные блондинки, а Гиммлер явно предпочитает рыжих. А если честно, я сам ещё не определился с кандидатурой.
Шелленберг тоже мимолётно и понимающе улыбнулся.
- А теперь, ближе к делу, Корф. По распоряжению начальства я ознакомился с Вашим рапортом. Вы просите направить Вас на восточный фронт? Присаживайтесь, кстати, – предложил хозяин кабинета.
- Благодарю, - Вольф, как его часто называли для краткости (что, между прочим, означает «волк»), уселся на стул и пояснил своё намерение. – Я просто действительно хочу что-то сделать для своей страны, для великой Германии, и помочь нашей доблестной армии. Я чувствую, что должен быть там, где принесу больше пользы.
- А мы здесь, по-Вашему, все сплошь бесполезные тыловые крысы? – усмехнулся Шелленберг, впрочем, вполне добродушно.
- Этого я не говорил и не утверждал, оберштурмбаннфюрер!
- Похоже, это самое длинное звание из всех возможных, - продолжал улыбаться Вальтер.
- Да, «штандартенфюрер» звучит как-то приятнее, - не остался в долгу Корф. – Или «бригадефюрер».
- Всему своё время, дружище! Итак, начальство в должной мере оценило Ваше рвение и патриотизм, и решило удовлетворить Вашу просьбу, и командировать Вас туда, где труднее всего.
Последовала почти торжественная эффектная пауза.
- Под Москву? – поинтересовался Корф, и его серо-стальные глаза на какое-то короткое мгновение победно сверкнули.
- Там сейчас тяжело, - сразу становясь серьёзным, согласился Шелленберг. - Но всё почему? Потому что мы никак не можем обеспечить левый фланг армии ""Центр"", ведущей наступление на Москву, и высвободить больше сил армии ""Север"", застрявшей где-то в замёрзших болотах у Финского залива. В осаждённом Санкт-Петербурге, по нашим данным, не осталось уже ни кошек, ни собак, ни даже ворон. Понимаете? Но русские всё ещё надеются сохранить и удержать город! И хотя фюрер отдал приказ в любом случае не принимать капитуляции бывшей столицы Российской Империи, и стереть её с лица Земли, это всё равно изматывает и нашу армию! А как, по слухам, запертые в блокаде люди горды и рады, что Москва устояла! Как говорят эти русские: «Судьба Москвы под Петербургом решается!» Согласны?
- Под Ленинградом, хотите Вы сказать? – усмехнулся Вольф Иоганн.
- Дикое название, совершенно, а Вы – буквоед, Корф!
- Фон Корф, - подтверждая свой педантизм, поправил и улыбнулся тот. – Говорят, это по-прежнему очень красивый город?
- Именно. Был. Но с начала сентября там прилично поработали наша артиллерия и штурмовые «асы Геринга».
- Прилично, но не достаточно?
- Поезжайте, поезжайте, Корф, и сами всё увидите собственными глазами. Сейчас эти русские пытаются проложить дорогу прямо по льду Ладожского озера.
- В таком случае, оберштурмбаннфюрер, боюсь, что это может сделать всю осаду совершенно бессмысленной, как и в целом наше торчание там, в этих болотах, - не моргнув глазом, резюмировал и выдал Вольф.
- Зрите в корень, дружище! И поэтому Вы отправляетесь к фон Леебу, фон Корф!
- Есть! Надеюсь, встретимся уже в Москве! Хотя, не для прослушки, оберштурмбаннфюрер, а просто констатация факта: даже если мы возьмём Москву, это, пожалуй, ещё вовсе не будет означать полной и окончательной победы. Вспомните Наполеона Бонапарта.
- Железная логика, Корф! За что я Вас и ценю. Да, у русских слишком огромные территории. Их трудно удержать и контролировать. Но победа под Москвой много нам даст в психологическом плане: нас она воодушевит, а русских - напротив – деморализует. Думаете, они опять сожгут Москву?
- Вполне вероятно, - допустил Корф. – Взорвут. Она же сплошь каменная теперь. «А Ставку перенесут куда-нибудь на Урал, или на Дальний Восток.» - Но это озвучено не было. - А Вы бывали в Москве?
- Бывал, - кивнул Шелленберг. – Весной, как раз перед самой войной с Советами. А Вы?
Но ответить Корф ничего не успел, потому что в кабинет заглянул Генрих Мюллер, которого на днях поздравляли с присвоением звания «группенфюрер», из IV отдела.
- Хайль! – партийным жестом поприветствовал его Корф.
Мюллер поднял на него совершенно измученные, осовевшие глаза, в которых явственно читалось: «Да ладно Вам! У меня и так в ушах звенит!»
- Так, черти, - попытался выдавить из себя улыбку группенфюрер. – Пожалейте старика, я сегодня не игрок в аппаратные игры. У меня затылок просто трещит и раскалывается.
- Лучшее средство от головы… - начал Корф.
- Топор? – услужливо с милейшей улыбкой подсказал ему Шелленберг.
- Нет, русская водка! – не дрогнув, закончил фразу Вольф.
- Это Вас в разведшколе такому научили? – полюбопытствовал Мюллер, занимая свободный стул.
- Полагаю, что Вы имеете в виду нашу разведшколу? А не какую-то другую? – захлопал длинными ресницами Корф.
- Не зарывайтесь, Вольф! – отечески посоветовал ему Мюллер, как младшему по возрасту и по званию. – Так, Вы тоже мните себя фигурой, равной Черчиллю? Только о нём доподлинно известно, что он предпочитает русский коньяк. А Вы, Вальтер, - повернулся шеф гестапо к Шелленбергу. – По-прежнему курите «Кэмел»? СмотрИте, вот объявим войну США, и Вы сразу станете изменником родины.
- Вот так, просто куришь, куришь любимые сигареты, а потом получаешься предателем, - посетовал Шелленберг.
- Похоже, оберштурмбаннфюрер, мы все «под колпаком» у группенфюрера! – заметил Корф.
- Работа такая, - оправдывался Мюллер. – Никому верить нельзя! Мне можно.
- А почему бы Вам просто не пойти… к Рольфу, группенфюрер? Он сердечник, и у него дядя – аптекарь, это всем известно. Да Рольф и сам ходячая аптечка! Он поможет! Вы, что, и ему не доверяете? – изумился Корф.
- Никому. А снотворное Рольфа на меня уже не действует, и не помогает. Так, я чего пришёл-то? Мы запеленговали передатчик, похоже, русский.
- Ууу, - нарочито огорчённо протянул Вольф Иоганн. – Опоздали. Мне это было бы очень интересно. Ещё вчера. Но больше «Русскими пианистами» я не занимаюсь. Это теперь к тому же Рольфу, или к кому-нибудь ещё. У меня другое, новое задание. Счастливо оставаться! Зиг хайль! Да здравствует Победа, наша Победа!
Корф вышел из разговора, а затем и из кабинета.

3 декабря 1941 года. Ленинград.
Анна, всё в том же сером пушистом платке, медленно, чуть пошатываясь, брела по Фонтанке. Когда-то невообразимо давно, в прошлой жизни, она бегала, легко порхала по этим улицам с улыбкой, и встречные прохожие улыбались ей в ответ, вокруг весело звенели трамваи. А теперь они стояли прямо на путях, замёрзшие, занесённые снегом. Тока не было. И редкие пешеходы были больше похожи на тени людей. Было ещё темно. Зимой рассветает поздно и лишь на несколько коротких часов. То тут, то там, в наметённых высоких сугробах, у ажурных чугунных оград, сидели и лежали люди. Окоченевшие, припорошенные снегом, без движения. Они все были мертвы. А те, кто ещё двигался, шли, плелись навстречу девушке либо с вёдрами, либо с салазками, везущими свой печальный и страшный груз. Анна направлялась за хлебом. В ближайшей булочной хлеба ей уже не досталось, его ещё надо было поискать. Немыслимо хотелось вот так же сесть у афишной тумбы, сообщающей о концерте назло врагам, закрыть глаза… Но Анна продолжала идти. От тумбы – к тому ясеню, от ясеня – до этой липы… Или это тополь? Перед глазами плясали и крутились какие-то жёлтые и алые, багровые круги, колёса, шестерёнки, но Аня шла, потому что дома её ждали. Ждали Сашка и тётя Варя. Ждали с хлебом. Они без неё пропадут, она нужна им. «Я, дойду, я не упаду. Я же ела. Вчера.» Помня слова того дядечки военного с будёновскими усами, Анна старалась сразу, ещё в магазине, съедать половину своего пайка, чтобы были силы. Остальное она всё-таки отдавала Сане. «Мне положено больше, чем надо, целых 250 рабочих грамм, а я же маленькая, мне хватит и половины, 125 грамм, - убеждала она себя. – А ему ещё расти и расти.» И всё-таки девушка слабела с каждым днём, рука уже с трудом крутила ручку швейной машинки (а ведь совсем недавно она копала землю, рыла окопы), и это при том, что работала Анна уже на дому, потому что помещение мастерской было никак невозможно прогреть.
Шаг, ещё один... В человеке всегда больше сил, чем кажется на первый взгляд. Вдруг кто-то схватил её за руку, и буквально повис, едва не опрокинув девушку в снег. Какой-то плюгавенький мужичонка задушливо просил:
- Деточка, помоги! За хлебом идёшь? Проводи… не дойду сам, свалюсь… - он цеплялся, хватался за её пальто.
- Вот же булочная, дяденька, видна уже! – Анна старалась быть терпеливой и вежливой. – Вы дайте мне свои карточки, а сами здесь подождите, посидите, я принесу, не сомневайтесь! – простодушно предложила она.
- Ишь ты, ушлая какая! – неожиданно зло выпалил тот болезный, и, вскочив, вдруг побежал прочь, хотя только что, казалось, совсем умирал. Девушка недоумённо смотрела ему вслед, потом опустила руку в карман своего пальто, и всё поняла. Карточки…
- Товарищ, товарищ! – закричала она. – Стой! Гад ты, а не товарищ, гнида, фашист проклятый!
Анна заплакала, села прямо в высокий сугроб.
Карточки. Украли. Все. И Санину, и тёти Вари, и её. А только третье число сегодня. Ещё двадцать восемь долгих, бесконечных дней. До следующего месяца и до Нового года. Аня ясно вдруг осознала, что Нового года она не увидит. Но при этом разум, мозг, который умирает последним, всё ещё боролся, надеялся, искал выход. Но выхода не было, и всё же...
«Нет! Мы не умрём! Я буду варить обойный клей, я стану грызть штукатурку и этот жмых! Я буду жевать эту мерзость – студень из кожаных ремней! Но я не дам им убить себя! Ни себя, ни Сашку, ни Варю! Я что-нибудь придумаю, я должна!»
Аня попыталась встать, но ничего не вышло, слишком слаба.
«Простите меня… Сашенька, сыночек, прости! И Вы, Михаил Александрович, незнакомый и близкий, простите! И прощайте…»
Вращающиеся жернова и колёса исчезли, и Михаил возник пред её мысленным взором. Такой, как на том фото. Чёрно-белый. Честный, строгий и прямой. Девушка смежила веки, запрокинула голову.
«Хорошо… Как же хорошо, покойно. И вовсе не холодно теперь.»
Пошёл снег, и совершенные ледяные кристаллы падали с неба, и таяли на её бледных даже на морозе щеках. Пока ещё таяли…
… Сладостный покой безжалостно нарушило чье-то вторжение. Кожа загорелась от чужих прикосновений. Почему-то совсем некстати вспомнилось детство и трюк с горящим льдом, показанный Владимиром.

- Просыпайся, милая! - ворвался в уходящее сознание чей-то голос. - Не время еще… Давай, просыпайся…

Глаза не слушались, но тело оживало. Обоняние уловило резкий запах.
«Самогон…» - Анна поморщилась.

- Не время. - повторял все тот же голос. - Рано тебе туда. Успеешь еще…

Следующую секунду Анна запомнила на всю жизнь: она так и осталась в женской памяти невозможным для блокадного города ощущением сладости во рту и странной мыслью: «Откуда в раю шоколад?». Откуда…

- Ну, милая. А теперь давай! Открой глазоньки!

«Неужели, правда, рай? - подумалось Анне. - Так быстро? Не может быть…»

С трудом преодолев обволакивающую дремоту, она открыла глаза.
Вновь показалось, что это другой мир. Мир ее детства, мир, где нет войны. Другой, счастливый. И в нем рыжеволосая женщина, когда-то угощавшая их с Володей медовым тортом…

- Надежда Николаевна? - сама не зная зачем, прошептала «воскресшая».

- Я, Анечка. - на истощенную девушку были накинуты старый ватник и платок из грубой шерсти. - Я.

- Мне домой надо… Там сын… Саша… Александр… и… Варя… Я должна…

- Ты жить должна, - перебила женщина, - а мне - адрес сказать.

- Какой? - мысли в голове все еще путались, сбивая с толку.

- По которому этих твоих Александра с Варей искать.

Анна назвала улицу, дом, где ее ждали.

- Ну, вот и славно. - Надежда Николаевна улыбнулась ей так, словно перед ней все еще маленькая девчушка, Володина подруга по шалостям. - Я их отыщу. Выбираться вам надо отсюда. Есть одна дорога... Я сейчас к твоим, а сюда Илья Петрович зайдет. Он человек хороший. Ты не бойся.

И загадочная спасительница исчезла. Вместо нее появился незнакомый человек. Невысокий. Еще не старый, но уже с проседью. Сквозь очки на лежавшую девушку сосредоточенно смотрели темные глаза.

- Я - врач. Илья Петрович. - представился гость, трогая ладонью лоб пациентки: - Рассказывайте…

- Что? - удивилась Анна.

- Что угодно. Я о вас все равно, кроме имени, ничего не знаю.

И она начала говорить. Полушепотом поведала все, что было до войны и после, все, что могла рассказать. Ни словом не обмолвилась только о том, о ком привыкла молчать.
Он по-прежнему оставался тайной. Сокровенной тайной сердца Анны Платоновой…


… В маленьком кафе было немноголюдно. Немолодой немец-пианист наигрывал на фортепиано фокстрот.
Корф по привычке сел за второй столик. До встречи десять минут. По традиции они были отведены на чай.

Ожидаемый посетитель появился в точное время. Секунда в секунду.
- Не подскажите, который час?

Корф поднял глаза, бегло оглядел невысокого седоволосого мужчину и вытащил из кармана часы.
- Десять. - ответил он невозмутимо.

- Скоро полдень. - негромко произнес гость.

Пароль прозвучал.

- Присядете? - предложил брюнет.

Посетитель согласился.
Сделав заказ, он лениво закинул ногу на ногу.
- Хороший день. Все дела сделаны.

- Так рано? - Корф приподнял бровь.

- Самое необходимое выполняется быстро.

- Хорошее правило. - тон брюнета оставался невозмутимым.

- Кстати, я - врач. - собеседник снял очки и, достав белоснежный платок, протер их стекла. Через секунду он повторил эту процедуру. - Для нас, медиков, оперативность и точность - важные составляющие. Случаи ведь разные попадаются.

- У людей вашей профессии свои байки. - усмехнулся Корф.

- Да. Хотя порой приходится быть еще и душепопечителем. Была у меня как-то пациентка. Миниатюрная блондинка… - собеседник надел очки.

- И что же? - повертев в руках часы, Корф положил их обратно в карман. - Любопытная особа?

Врач улыбнулся.
- Целый вечер рассказывала мне о мальчике, которого ей удалось усыновить. Родители малыша погибли. Занятная девица. С горящими голубыми глазами. Потом уехала. Какое-то время мы даже вели с ней переписку. На новом месте устроилась хорошо. Кстати, голос у нее ничуть не хуже, чем у местной примы.

Проведя рукой по седым волосам, врач указал на привлекательную певицу-полячку.
- Эту, кажется, зовут Хельга. - мужчина побарабанил костяшками пальцев и с усмешкой добавил: - Судя по ее взгляду, дамочка не прочь с вами познакомиться.

- Думаю, вы правы. - Корф поднялся из-за стола.

Подойдя к певице, он поцеловал ее руку и бархатным шепотом произнес:
- Вы обворожительно поете романсы. Где этому научились? В Польше?

- В Вене. - прозвучал ответ.

Миловидная особо загадочно улыбнулась и добавила:
- Еще двадцать минут, и я свободна.

- Буду ждать. - вновь поцеловав ее запястье, Корф вернулся к столику.

Доктора уже не было.

Заказав еще одну чашку горячего чая, брюнет принялся ожидать. У него оставалось немного времени, но по расчетам этого должно было хватить на получение всей информации.

Исполнив еще несколько романсов, голубоглазая исполнительница поправила рукой волнистые волосы, уложенные в прическу, и, мило улыбнувшись, сошла со сцены. Поднявшись из-за столика, высокий брюнет направился к ней.

- Моя комната рядом. - прошептала полячка и, взяв за руку красивого немецкого офицера, повела его за собой.

Они остались одни.

- А ей повезло. - грустно улыбнулась певица, разглядывая Корфа.

- Где она? - спокойно поинтересовался мужчина.

- В безопасности. - ответила Хельга и указала на диван: - Присаживайтесь. Хотите кофе?

- Нет. - холодно прозвучало в ответ.

Красавица понимающе кивнула. Пора переходить к тому, что важно для него.
- Анна усыновила мальчика. Кажется, его мать погибла во время одного из налетов. На отца-фронтовика похоронка пришла позже. На старый адрес. Но Аня ее застала. Она вместе с приемным сыном и знакомой, кажется в прошлом - экономкой, смогла покинуть блокадный Ленинград. Не сама, конечно. Помогли. По той самой дороге. Сейчас Платонова в тылу. - достав из комода кружевной платок, полячка протянула его мужчине. Корф развернул белоснежную вещицу и увидел светлый локон. Голубые глаза Хельги наблюдали за изменениями на его лице. - Скажите, это ведь было вашей идеей?

Он не привык отвечать на подобные вопросы.
- Вам необходимо знать, пани?

Она усмехнулась.
- Я все понимаю. Такой человек нужен. Точный, дисциплинированный, с немецкими корнями, пусть и дальними, с безупречной репутацией. Все это видно.

- Вы мне льстите. - усмехнулся Корф.

- Ничуть. Вас ведь тоже привлекли в эти круги из-за фамилии. После революции рано или поздно каждый из нас делал выбор. А точнее, этот выбор чаще всего делали за него... Но такой человек, как вы, для русской разведки важен. Очень важен… Поэтому они и согласились выполнить просьбу. Разумеется, при условии, что вы сделаете все идеально. А вы сделаете. Ради нее…

- Я должен передать информацию. - взгляд и интонация вновь наполнились холодом. - Времени мало. Слушайте то, что надо запомнить и потом повторить.

Полячка сосредоточенно посмотрела на мужчину.
Исчезла грустная улыбка, томный взор. Теперь Хельга тоже была невозмутимой.
Она внимательно выслушала брюнета. Информация получена. Еще одно задание выполнено.

Москва. Май. 1956 год.

- Мама! - кареглазый парнишка обнял за плечи хрупкую женщину, больше похожую на старшую сестру. - Это всего лишь армия. Успокойся!

- Да я все понимаю, Саша! - ответила она, пряча так некстати подступившие слезы. - Это от нее… Вот.
Она указала на разрезанную пополам луковицу, лежащую рядом, на столе.

Сашка был уже взрослым и все понимал. Ему не хотелось бросать ту, что стала для него второй матерью, но долг превыше всего. Отец бы порадовался.
Вот только Анна останется здесь одна. Но Маша ведь обещала к ней забегать, а эта девчонка свое слово держит. Поможет и его дождется… А когда Сашка вернется, они поженятся. Детки пойдут. Анна будет им хорошей бабушкой…

В дверь постучали.

- Кто это? - испуганно спросила женщина.

Война давно позади, а внутри почему-то остался непонятный страх перед визитом неожиданных гостей.

- Я открою. - серьезно сказал сын.

Распахнув дверь, он увидел незнакомого мужчину, лет тридцати пяти - сорока.
Серые глаза смотрели так, словно их владелец пытался прочесть все, о чем сейчас подумал стоящий перед ним хозяин квартиры.

Сашке это не понравилось.

- Вы к кому? - холодно поинтересовался он у незнакомца.

- К Анне Платоновой. - спокойно ответил гость.

Женщина вздрогнула. Секунда. И она, подскочив к двери, замерла…
А он изменился. Только глаза те же. И в голосе было что-то такое… до боли знакомое, родное…

- Владимир… - прошептала она, боясь произнести громче.
Вдруг ошибка? Вдруг не он?

- Да. - улыбнулся мужчина. - Так и будешь держать на пороге?

- Я двадцать лет ждала, когда ты его перешагнешь.

- Я тоже.

На улице пахло черемухой. Под окнами гремела гармонь, звенели песни и смех. Все, как в обычном мае. Только в маленькой квартирке на первом этаже судьба, наконец-то, замкнула кольцо огромного диаметра.

Конец.
Мракобесие и джаз*

Авторы: zhu4ka, Песчаная Эфа
Жанр: детский
Время: наше
Пейринг: ВовАнна


*Песня группы ""Пикник""


Свежий весенний ветер ворвался в комнату, отбросив оконные рамы из её рук. Металлопластик глухо ударился о стены, и весна, красивая, небесная, обняла её своей солнечной радостью. Четырнадцатый этаж – и весь мир перед тобой. Четырнадцатый этаж.
Анна Платонова, точнее, с недавних пор, Анна Долгорукая, впилась в небо тревожными глазами. В дверь позвонили. Опять. Он не уйдет.
- Анечка, откройте! – звучит голос Андрея Платоновича, обманчиво спокойный и вежливый. Но она-то знает. Судорожно втянув ноздрями ветер, Анна стала ногами на стул.
Еще полгода назад ничто не сулило беды. Ну вот вообще ничто. Она тихо и спокойно работала в школе. Она привыкла к тому, что одна, всегда и неизбежно одна. Мамы не стало давно, найти подруг в учительском коллективе практически нереально, а уж мужчину и подавно: трудовик, физрук и географ - канонные алкаш, быдло и маменькин сынок. Не сказать, что ей нравилось такое её существование, но менять что-то было страшно.
Перемены пришли сами. С того, что у нее есть отец. С того, что он ни много ни мало – миллионер. При смерти.
История Золушки не получилась. Злая мачеха оказалась живуча и успешна – и мужского пола. Забалуев, который Андрей Платонович, который стучит сейчас в её двери – брат покойной Марии Алексеевны, жены её отца. Он подсуетился и очень, очень быстро оформил опеку над Сонечкой, её, Анны, сводной сестрой.
Претендентов на миллионное наследство, таким образом, было четверо: Анна, Соня, Андрей и Лиза, все дети Петра Михайловича Долгорукого. Уже через три месяца после смерти отца странным образом не стало двадцатилетней Лизы. По дороге из института на нее напали какие-то гопники. Избили, порезали ножом – девушку не спасли. Андрей нашел их не без помощи дядюшки Забалуева – и также погиб, получив удар ножом в печень. Все было логично, гопников посадили, только Анна знала – это он, Забалуев. Она слышала его разговор по телефону, она видела, как на суде он договаривался с прокурором, как заходил в кабинет судьи. И теперь ему нужна она.
За это время Анна извелась настолько, что нервные срывы стали ее постоянными спутниками. Валерьянка, корвалол, барбовал – в ход шло все. Она срывалась в школе, она сходила с ума дома одна.
О ней не знает практически никто. Её просто не найдут, точнее, найдут, но не скоро – она сняла эту квартиру лишь недавно, о ней знала лишь новоприобретенная семья.
Выхода не было. Апокалипсис сейчас. Все равно умирать. Послышались удары в двери, а потом все стихло – кто-то ковырялся отмычкой.
Две смерти были логичными. О её гибели вряд ли кто узнает. Никто ничего не будет расследовать. И через несколько лет умрет Соня.
От ужаса перед мучительной смертью у Анны кружилась голова. Звонить некому. Он уже здесь.
Девушка поднялась на подоконник, ухватилась руками за раму и открыла ошалелые глаза. Хорошо. Свобода, ветер. Небо. Она не будет кричать. Она просто тихо упадет. Будет больно, но не долго. За её спиной послышался звук открывающейся двери и голос Забалуева:
- Анечка…
Зажмурившись, девушка разжала руки.

Вариант 1

Зажмурившись, девушка разжала руки.

Ей казалось, что она птица. Сейчас взмахнет руками и полетит. Вот так просто, вот так легко, но ветер, подхвативший тело, на миг задержал его в воздухе и бросил со всей силы вниз. Жизнь издевалась, оставляя девушку в сознании. Воздуха не хватало, внутри все сжалось, а серый асфальт неумолимо приближался. Еще мгновенье и…

Анна резко открыла глаза и села в кровати, тяжело дыша. Сердце бухало в груди, во рту пересохло, а все тело было покрыто липким холодным потом. Осмотревшись, она криво усмехнулась. Сон. Всего лишь сон, но насколько реалистично все ощущалось. Должно быть, вещий. Плохая идея была поспать. Зря выпила таблетки. Хотя, нет. Надо было выпить их больше и заснуть навсегда. Все же есть разница как умирать. А не умрет сама, так убьет Забалуев. Она знает. И никто не докажет. Никто не узнает. А теперь снова день. Мучительный, давящий. Сколько их еще будет? А может поступить как во сне?

Звонок в прихожей заставил девушку содрогнуться и с ужасом посмотреть на дверь спальни. Показалось? Но трель звонка повторилась, за ней последовали настойчивые стуки. Анна отбросила одеяло в сторону, машинально накинула шелковый халатик и босиком, крадучись, тихо, как мышка, вышла из комнаты и направилась к входной двери. Каждый шаг отзывался в висках пульсацией крови. Нервы на пределе. Снова звонок. Судорожно сглотнув, девушка посмотрела в глазок. На лестничной клетке стоял высокий молодой человек. Обеспокоено оглядевшись, он сделал шаг к двери и опять позвонил.
Анна вздохнула и, сползя по стене на пол, уронила голову. Пусть уйдет. Открывать она не будет. За дверью послышались голоса. Незваный гость разбудил соседку.
- Не знаю, - ответила она на его вопрос. – Не видела, чтоб выходила. А Вы из полиции?
Похоже, молодой человек ответил утвердительно, раз женщина стала ему жаловаться на соседей сверху с их вечной дискотекой после десяти вечера. Вскоре дверь соседской квартиры хлопнула, и все затихло. Надо уезжать. Бежать. Но куда? Собрав силы в кулак, Анна заставила себя подняться и тут же замерла, похолодев. Щелчок в замке. Один. Второй. Она со всех ног бросилась на кухню. Схватив со стола большой нож, обернулась и сузила глаза.
- Не подходите! – угрожающе прошипела она застывшему в дверях незнакомцу.
- Спокойно, спокойно, - высокий брюнет поднял вверх руки. – Я не желаю Вам зла.
- Врываетесь в мою квартиру, - Анна истерично усмехнулась, глядя в глаза мужчине. – И не желаете мне зла?
- Я не хотел Вас напугать. Я думал, с Вами что-то случилось, - он видел, что она сильно напугана и почти в состоянии аффекта. – Поверьте, я Вам друг.
- Хорош друг, - съязвила девушка. – Заходит в квартиру без приглашения и ключа. Так поступают только воры или… убийцы.
- Меня зовут Владимир Корф. Ваш отец, Петр Михайлович, был другом нашей семьи. У него с моим отцом были совместные дела. Мы были на похоронах, - Владимир смотрел на Анну доброжелательным взглядом. Ее же взор был полон недоверия.
Владимир Корф? Кажется, он друг Андрея. Был на похоронах? Да, возможно. Она что-то помнит, но как-то все туманно.
- Помните?
- Возможно, - выдохнула Анна. - Вы друг Андрея?
Владимир кивнул.
- Его больше нет.
- Я знаю, - сухо ответил он.
- Как и Лизы. Остались только Соня и я, - добавила девушка, глядя на незваного гостя стеклянными глазами. – Но скоро и нас не будет. Он найдет. Он избавится от нас. Что ему наши жизни?..
- Все будет хорошо. Никто не посмеет вас и пальцем тронуть. Я обещаю. Доверьтесь мне, - Владимир сделал шаг вперед. – Соня уже в безопасности. Вы ее увидите. Она у нас дома.
Анна насторожилась, слушая мужчину. Думалось, что он лжет, но его глаза… Может, ловушка? Но его глаза…
- Верьте мне, - Корф медленно приблизился к девушке и аккуратно вынул нож из ее руки. – Вот и славно.
Анна посмотрела на нож и взглянула на Владимира. Ей вдруг стало все равно друг этот человек или враг. Убьет ее или помилует. Если убьет, то пусть быстро. Как же она устала… Мужчина все понял без слов. Надо ее увозить. Срочно, быстро, не давая времени для размышлений.

Через четверть часа черный джип увозил Анну в неизвестном направлении, а рядом был Владимир Корф. Он рассказал, как узнал обо всем случившемся, что сразу обо всем догадался и очень переживал, успеет ли. Обещал, что кошмар для нее кончился, Забалуев получит по заслугам. Анна поначалу молчала, потом закрыла лицо руками и расплакалась. Горько, навзрыд, но вместе с тем приходило чувство облегчения. Напряжение, нарастающее столько времени, наконец, начало спадать. Владимиру потребовалось немало усилий, чтоб успокоить девушку. Мысленно ругал себя, что тогда, три месяца назад, не стал навязываться, не звонил другу, дабы не бередить раны. Если бы он знал… Если бы он только мог предположить подобное…

Андрей Платонович Забалуев вскоре предстал перед судом. В жизни Сони Долгорукой и Анны Корф он более не появился.

Конец.


Вариант 2

Зажмурившись, девушка разжала руки.

- Твою ж… Курица! – Алекс брезгливо отряхнул птичьи фекалии с рукава рабочей куртки и тут же схватился за поручень, почувствовав, что строительная люлька, раскачиваясь на ветру, вдруг двинулась вверх.
- Корф! Ты сдурел? - крикнул он Владимиру, находящемуся на противоположной стороне фасадного лифта и замер, увидев, как его друг за считанные секунды, закрепив страховочный трос, поймал какую-то девушку и немного ударился поясницей об ограду. Пока Романов с открытым ртом и офигевшими глазами пытался сообразить, что произошло, Корф, крепко сжав несостоявшуюся самоубийцу за плечи, хорошенько ее встряхнул.
- С ума сошла?! – кричал он. – Жить надоело? Ты что?!
Анна, не шевелясь, смотрела на мужчину широко распахнутыми глазами и не моргала. Владимиру в этот момент так захотелось ей вмазать, чтоб почувствовала вкус жизни. Нет, ну надо же такое?! Полетать захотела. Птица, блин. Не сводя взгляда с ее лица, он резкими движениями снял с себя страховочный пояс и так же быстро надел его на девушку.
- Жаль, наручников нету, - зло сказал он и махнул пребывающему в оцепенении Сашке. – Сань! Спускаемся!
Люлька дернулась и, изредка скрепя, плавно поехала вниз. Анна содрогнулась и качнулась, почувствовав, как закружилась голова. Владимир прижал ее к себе и громко сказал:
- Не смотри вниз.
Не подвело его чутье, когда он заметил распахнутое окно сверху. Они с Алексом как раз заканчивали красить участок фасада между тринадцатым и четырнадцатым этажом. Хмыкнув, он подумал, что кто-то, вероятно, захотел проветрить комнату, но странная тревога змеей проползла по спине профессионального альпиниста. Не ошибся. Обалдел, когда в окне увидел красивую девушку почти в полный рост. Она смотрела в небо и держалась руками за раму окна. Оценив ситуацию, Владимир среагировал быстро. Благо, не раз участвовал в операциях МЧС по спасению горе-альпинистов в горах. Правда, те умирать не хотели. Обратив внимание, как цепко Анна схватилась за его куртку, Корф усмехнулся. Похоже, она тоже изменила свои взгляды.

Когда лифт, наконец, достиг земли, Алекс подошел к Владимиру и спросил:
- А что это было?
- Орлята учатся летать, - ответил Корф и, отстранив от себя девушку, взял ее лицо в свои руки. Перепуганная, бледная она была похожа на ребенка. Глаза блестели, губы посинели и дрожали.
- Слышь, Корф, - Алекс покосился на спасенную. – Может, скорую?
Владимир, бросив взгляд на друга, посмотрел на Анну. Не похожа она на сумасшедшую. А именно в психушку ее и определят после такого. Но она, кажется, начала приходить в себя. Уже по сторонам смотрит.
- Сами справимся, - мужчина улыбнулся уголком губ, встретившись взглядом с девушкой. – Правда?
- Володь, с этим шутить нельзя, - Романов положил руку на плечо другу и зашептал ему на ухо. – У нее же не все дома.
- Сань, - резко отрезал Корф. – Будешь звонить своему отцу, не говори ему ничего о случившемся, - Он задумался на секунду. Все же у них с Романычем график. Николай Павлович, отец Алекса, решил, что прежде чем давать двум оболтусам-альпинистам, как он их называл, управление отделом по монтажу, они должны сами на своей шкуре все прочувствовать, чтоб в будущем силы рабочих оценивать адекватно. Дал объект, где как раз обновляли фасад, дал время. Подводить не хотелось. Но и говорить об этом случае тоже. – Скажешь, что у меня там дома что-то. А эту птицу я сейчас отвезу к себе домой. Там Варвара. Она получше всяких докторов. Вернусь, и мы продолжим. Идет?
- Поступай, как знаешь, - фыркнул Алекс и покачал головой. – Герой, блин. У тебя час. С монтажниками я поговорю.

Владимир кивнул другу, быстро освободил подопечную от страховочного пояса и, подхватив на руки, понес в машину. Она и не сопротивлялась, все еще пребывая в шоке. Только через час, сидя в кресле, Анна, наконец, начала расслабляться и немного говорить. Веселая и разговорчивая Варвара, не оставляла девушку ни на секунду и постоянно предлагала ей ароматные булочки и успокоительный чай. Если б могла, то и убаюкала на руках.
К вечеру приехал Владимир. С гостьей вел себя очень дружелюбно, ни видом, ни словом не вспоминая о том, что произошло. Много рассказывал о себе, о покойных родителях, шутил, подыгрывал Варваре, когда она заводила разговор о шалостях молодого Корфа, и очень обрадовался, услышав смех девушки. Анна сама себе удивилась. Когда она последний раз вообще смеялась? Перед сном, оставшись с Владимиром наедине, Анна поблагодарила за спасение и на его осторожный вопрос расплакалась и все рассказала. Мужчина был потрясен. О Забалуеве он слышал не раз, даже сталкивался с ним, когда отец был жив, но что он окажется такой мразью даже не предполагал. Впрочем, благодаря отцу Алекса Корфу удалось с Андреем Платоновичем разобраться. А Анну Владимир уговорил жить у него. Поначалу под предлогом безопасности, ну а потом совместная жизнь сама собой сложилась. Только после свадьбы он признался жене, что с первого дня решил понравившуюся девушку не отпускать от себя.

Конец.
Против закона

Авторы: zhu4ka и Нюша
Время: БН
Пейринг: ВовАнна


Черная пелена накрыла загородный особняк Корфов. Казалось, напасти никогда не закончатся. Сначала о своих правах на поместье заявила добрая соседка Марья Алексеевна Долгорукая, намекая на невыплаченный бароном долг, а сразу после ее визита занемог и сам хозяин. С каждым днем ему становилось все хуже, и в одно серое пасмурное утро молоденькая крепостная воспитанница нашла тело старого барона бездыханным в его собственной спальне. Дом погрузился в траур. Слуги ходили мрачнее тучи, оплакивая доброго хозяина и гадая, что будет дальше. Княгиня Долгорукая слыла в уезде барыней своевольной и довольно жесткой, и вся надежда оставалась на единственного наследника, что он, узнав о смерти родителя, приедет и решит вопрос с поместьем. Однако спустя две недели пришло известие о предстоящей казне молодого барона. Вспыльчивый отпрыск старинного рода бросил перчатку в наследника престола и, несмотря на удачно разрешившуюся дуэль, император не был милостив, приговорив вздорного мальчишку к смерти. Однако самодержец, сжалившись, разрешил поручику последнюю встречу с отцом.

Владимир сидел на сбитой деревянной койке и смотрел в одну точку, когда дверь скрипнула, и в сырую камеру Петропавловской крепости вошел охранник.
- Посетитель, - сказал он и вышел вон.
Поручик встал, готовясь увидеться лицом к лицу с отцом, но к удивлению и разочарованию перед его глазами возник Михаил Репнин. Старый друг. Император хоть и был зол, но князя не разжаловал и не арестовал, а перевел из адъютантов сына в свои собственные и все поручения и приказы, касающиеся поручика Корфа, передавал через Репнина.
- Владимир, я… - нарушил молчание Михаил.
Барон усмехнулся и отвернулся от друга. Конечно, отец не хочет видеть непутевого сына. На что он надеялся? Хотел поговорить, извиниться. Опозорил род Корфов. Ну что ж. Теперь и жить незачем. Осталось с достоинством принять смерть за свою оплошность на чертовом маскараде. Сам виноват.
- Владимир, я не смог позвать твоего отца… - смелее начал Репнин, сделав шаг вглубь камеры. Как же сложно говорить о смерти отца другу, который и сам на волоске от смерти, а он, адъютант императора, ничего сделать не может.
- Полно, Мишель, я все понимаю, - ответил Корф, сев на лаву. Князь тряхнул головой.
- Я не смог позвать твоего отца, потому что… его больше нет, - наконец, выдохнул он и встретился с непонимающим взглядом Владимира.
- Как? Когда?
- Две недели назад, - виновато произнес Михаил. – Мне жаль.

Поручик дернул уголком губ. Отца больше нет. У него больше никого нет. А зачем живым трупам кто-то? Казалось, воздух наполнился свинцом и давил неподъемным грузом на грудь.
- Вот еще, - Репнин подошел к другу и протянул белый атласный платочек. – Это от крепостной твоего отца. В общем, она просила передать тебе это со словами, что прощает и просит у тебя за все прощение.
Владимир взглянул на Михаила, перевел взор на материю и едва заметно поморщился. Анна... Крепостная актриска, которую отец выдавал всегда за дворянку. Недостойная любви дворянина, но и не холопка. Мишель сказал, крепостная. Стало быть, она сразу призналась. Сколько лет он этого добивался от нее и от отца. В сердце мужчины что-то кольнуло. Как она теперь? Ведь поместье перейдет государству вместе с крепостными. Отец не успел дать ей вольную.
- Поместьем, кстати, теперь владеет княгиня Долгорукая, - сказал Репнин, словно прочитав мысли друга. - Твой отец не выплатил ее покойному мужу долг. А этой девушке, что передала тебе платок, почему-то досталось больше всех. Я пытался ее выкупить, но княгиня…
Речь князя прервал охранник, вошедший в камеру.
- Время, господа, - сказал он, и Репнин, кивнув, заторопился на выход.

Ряд солдат перед собой. Поднятые ружья и суровые, иногда недоумевающие лица палачей. Ждут приказа, но полковник медлит. Громко читает приговор, оттягивает неизбежное.
Надо же... Снег пошел...
Что позади? Позади израненная кирпичная стена и ряд неисправленных ошибок. Жестокое никогда.
Даже с отцом не простился. Даже...
Тишина. Суровая неумолимая. Ах, да, приговор зачитан и должен быть приведен в исполнение в любую секунду. Резкий окрик. Передёрнуты затворы.
Вот и все, поручик. Отжил. Отбыл. Отлюбил... Любил ли? Все блажь, блеск или отблеск того, настоящего и светлого.
Ее волосы... светлые, как хрустящий снег. Мягкие, если коснуться. Если... невозможность этого если стегнула болью в самое сердце. А может это пуля? Но тогда почему все еще чувствуется эта чертова боль? Неужели попал в ад?
Боже! Не совсем. Полубог, наместник Бога на земле, Цесаревич. Откуда?
Крик полковника и вздрогнувшие солдаты, вскидывающие винтовки. Несколько выстрелов. Видимо, у кого-то сорвался палец на спусковом. Одно мгновенное движение барона, и Александр спасен, но собственное тело пронзает боль, такая теплая, почти ласковая, убаюкивающая.
Вот и все...
- Вот и все, голубчик, - слышится будто издалека. - Жить теперь будешь долго...
Еще слова, незнакомый голос, незнакомая комната. Уже неважно, потому что кругом темнота и тяжелый мучительный сон.
- Володя... - голос друга звучит тревожно. - Слышишь меня? К тебе просится человек. Говорит, это очень важно.
- Где я?
- Ты дома уже. В Петербурге. Да не смотри так на меня! Жив, ты, жив. Александр пытался тебя спасти от расстрела, почти успел. Ты ему жизнь спас, заслонив собой от шальной пули. Император даровал тебе свободу. Но ты разжалован, прости.
- Никита? Ты?
- Барин, важные вести у меня... - ломает шапку бывший крепостной. - Вот.
Дюжая рука протягивает конверт.
- Миша... помоги. Черт!
Боль пронзает онемевшее тело, значит, жив.
- Тут письмо и... Расписка Долгорукого?! - Репнин протягивает другу потерянный документ о выплате долга. - Как она оказалась у тебя?
- Это письмо передала Елизавета Петровна. Просила срочно. Но я долго не мог найти вас, барин.
- Долго? - эхом повторяют бледные губы барона. - Сколько?
- Так почитай, месяц, как княгиня в поместье вашем хозяйкой. И...
- Что? Говори!
- Беглый я, барин.
Встать, превозмогая боль, не обращая внимание на восклицания наседки-Репнина и бывшего холопа.
- Миша, нужна твоя помощь.
- Располагай мной.
Не думать, только не думать сейчас о том, что могло произойти, занять себя делами, отвлечь мысли от невозможного, не задавать сейчас главный вопрос, потому что больше смерти боишься услышать на него ответ.
Поместье вернул, проводив ненавидящим взглядом недавнюю хозяйку. Проклятье! Проклятье не ей, а собственному бессилию. ЕЁ нет нигде, кроме собственных мыслей, откуда теперь не прогнать, не стереть.
- Где Анна? - ее имя горит на губах.
- Простите, барин... Тут такое творилось...
- Говори, Никита, иначе... - иначе что? Что он готов услышать, и что не готов?
- Барыня велела на конюшню, пороть. Она тоненькая, - в глазах богатыря слезы или это собственные мешают, размывают очертания комнаты?
Охрипший голос продолжал:
- Выпорол ее Карл Модестович. Она слегла, при смерти была. Да кабы раны! Она просто жить отказывалась. Мне пришлось обманом увезти ее отсюда, иначе пропала бы совсем.
- Где? - отчаяние уже не в силах скрывать. Страх услышать о ее земляном холмике с простым крестом на погосте убил последнюю выдержку в израненном теле.
- У цыган спрятал, не вставала уже...
Через время жесткий взгляд осматривает опустевшую поляну с погасшими кострами и разбитыми колеями от колес кибиток.
Что теперь? Искать ветра в поле?
Дом пуст и холоден, темно, горько во рту от вина. Камин не греет, лишь разжигает пламенем пустоту в сердце и огонь в крови.
- Лиза?
- Прости, мне так одиноко... Я пришла к тебе...
В ее глазах, как в зеркале, та же боль и отчаяние. Ее руки и губы дарят долгожданное тепло, но привкус горечи становится сильнее с каждым поцелуем.
- Уходи... Я так не могу, прости.
Эти слезы отчаяния высохнут, как и его на ветру. От бешеной скачки открылись раны, но он не замечает свежей крови на рубашке.
Анна... только бы изгнать этим ветром пустоту, наполнить душу окружающим спокойствием и тишиной. Нет, невозможно. Невозможно жить, не зная где она, что с ней! Далеко ли?! Да, пусть далеко, только бы жива. Увидеть ее издали. И суметь уйти? Хватит ли сил?! Хватит ли сил изгнать теперь боль в ее глазах, привитую годами едкими словами унижения своей рабыни? Хватит ли мужества сказать о главном.
Время и города мелькали, а он все искал. Расспрашивал недоверчивых отшельников, скупых на слова осторожных кочевников. Наконец, он увидел ее. Нет. Услышал. Ее голос теперь не звенел чистотой хрусталя, он дрожал треснувшей льдинкой.
Табор насторожился, разглядев не прошенного гостя, схватившего звонкоголосую певунью в крепкие объятия.
Ее глаза полны страха, а руки не могут отодвинуть согнувшегося перед ней мужчину.
- Аня… - согреть детским именем и дать понять, насколько она нужна ему.
Только недовольный крик младенца выводит сросшуюся пару из остолбенения.
- Что это? – брови изумленно подпрыгивают вверх.
На руках у девушки в тряпице шевелится ребенок. Господи, и откуда в этих слабых девичьих руках столько силы, чтобы крепко прижимать к себе хныкающее чадо?
- Это подкидыш… - ее губы едва шевелятся, но в глазах тут же загорается несгибаемая твердость. – Он мой, Вы не посмеете…
- Господи, Анна… как долго я искал Вас!
Девушка недоверчиво водит глазами по мужскому лицу и боязливо кладет ладонь на его склоненную голову.
- Всего полгода…
Колени барона подкашиваются, руки судорожно сжимают почти истлевший подол платья.
- Поедемте домой, - и предупреждает готовый сорваться с побледневших губ вопрос, - кто там у нас? Мальчик или девочка?
Бездна

Авторы: СЕлена, Jina_Klelia
Жанр: альтернатива
Время: БН
Герои трое и бездна


Примечание: очень давно похожую идею подала одна гостья синего форума, сказав, что сама писать не решится, но будет рада, если за этот поворот кто-нибудь возьмётся. Меня зацепило, но всё никак. Видимо, время пришло...


    Пролог

Пасмурный февральский день едва заметно начал клониться к вечеру, когда двое дуэлянтов, отбросив в снег пистолеты, сошлись врукопашную. Порядком замёрзший, доктор Штерн не мог дождаться, когда этот глупый фарс, затеянный некогда лучшими друзьями, наконец закончится. Однако соперники не собирались расходиться так скоро.
- К барьеру! – крикнул барон охрипшим голосом, едва поднявшись на ноги и слегка пошатываясь.
- Не надоело? – подал голос доктор. – Поехали в тепло!
- Домой поедет кто-нибудь один. Другого повезут вперёд ногами.
Молодой Корф тяжело дышал, однако в голосе его было такое спокойствие, что Илье Петровичу поневоле сделалось жутко. Между тем, Корф поднял один из пистолетов и взвёл курок.
- Видно, это судьба, Миша, - сказал он тихо.
- Пошёл к чёрту…
Время потекло совсем медленно. Секунду за секундой дуэлянты смотрели в бездну. Один не знал, сделает ли следующий вдох. Другой не знал, достанет ли сил нажать на курок…
Топот копыт, конское ржание, возглас облегчения из уст доктора Штерна были где-то там, в другом мире, за пределами бездны. И только отчаянный женский крик, такой знакомый, рассёк эту бездну, подобно вспышке молнии в кромешную грозовую ночь.
- Стойте!
Владимир невольно вздрогнул, хотя и продолжал делать вид, что собирается стрелять. Но выстрелить он уже не мог. Бездна отступила.
Анна ползла по снегу, не чувствуя ни боли после падения с лошади, ни холода. Ей бы только подняться… Ей бы только дойти. Остановить…
Наконец, она встала. Заковыляла, покачиваясь, проваливаясь в рыхлый снег. Кричала. Умоляла. Приказывала. Тщетно. Барон будто не слышал её. Она не помнила, как в её руке оказался пистолет.
- Владимир… бросьте пистолет… Бросьте пистолет, Владимир! - потребовала она, наводя дуло на Корфа. – Иначе я выстрелю…
- Весьма похвальна ваша заботливость, - отозвался тот, даже не взглянув на неё. – Но существует кодекс чести. Я обязан сделать выстрел.
- Вы его не сделаете!
- Нет, сударыня. Сделаю.
- Анна! Владимир прав! Дуэльные правила нельзя нарушить! – подал голос тот, на кого был направлен пистолет лучшего стрелка императорской гвардии.
Анна захлебнулась от возмущения.
- Убийство по правилам?.. Я сказала, бросьте пистолет! – крикнула она Корфу. – Иначе я убью вас.
Крикнула и испугалась собственного обещания. Барон не шелохнулся. Но бездна уже поворачивалась к ней.
- Что же вы медлите, - произнёс он с ледяным спокойствием. – Стреляйте. Вы ведь намерены меня убить.
Она не намерена! Она никогда не выстрелит! Руки дрожали. С пистолетом Анна казалась себе ещё более жалкой. Что она может против медленно открывавшейся бездны? Всё, что оставалось девушке, - глотая слёзы, твердить, словно молитву:
- Бросьте пистолет…
Наконец Владимир обернулся к ней, подошёл чуть ближе. Мужские пальцы легли на рукоятку пистолета поверх её ладони и направили оружие на него самого.
- Всего лишь нажать на курок. И навсегда избавиться от ненавистного вам человека.
- Владимир! Вернись к барьеру! – потребовал Репнин, но вряд ли Анна слышала его. Она, как и Владимир, смотрела в бездну…
- Ну же, - произнёс он совсем тихо. – Одно движение пальца…
Бездна, плескавшаяся на дне его зрачков, затягивала. Замирая от ужаса, Анна смогла лишь всхлипнуть:
- Пустите…
Но он крепко держал её руку. Он или бездна? Она не знала…
Анну била крупная дрожь. Отдёрнуть руку! Вырваться! И никто не умрёт! Но бездна голодна. Девушка пыталась освободиться из крепкого захвата, но Владимир не отпускал.
Как вдруг…
Анна не сразу поняла, что это был за звук… Откуда это пятно на сером сукне… И почему он улыбается:
- Вот и всё… Анечка… - и оседает на снег.
Раздался чей-то крик. Страшный. Человек не может так кричать… Она не может…
- Доктор Штерн! – кричит уже Михаил, поддерживая голову друга. – Доктор Штерн!.. Не закрывай глаза, смотри на меня, на Аню смотри… Не вздумай, чертяга! Не вздумай!..
Серые глаза и в самом деле приоткрылись.
- Репнин… Я сам… Ты видел… Я сам…
- Сам, сам…
Доктор Штерн возился с какими-то инструментами. Медленно, слишком медленно. Михаил что-то говорил, говорил… И всё пустое… И всё не то… А Анна смотрела и не могла оторваться. Смотрела не в бездну. На него. А он смотрел на неё.
- Анечка…
Серые глаза закрылись. Бездна победила.

1
Осень была холодной и дождливой. Анна все время мерзла, куталась в теплую шаль и не могла найти себе места, где бы ни пыталась устроиться – в постели, в кресле, у окна. Везде было одинаково неуютно и неудобно. Но самое гадкое – пустота. Да, это ужасно, ощущать в себе пустоту, разучивая роль, написанную будто специально для нее. Разве может хорошая актриса быть пустой? А она никак не могла заставить себя почувствовать хотя бы что-то. Впрочем, эта пустота была ее спутницей последние несколько месяцев.
Анна поежилась и уронила на колени тетрадь с текстом пьесы. И совсем другая бумага на собственных коленях вспомнилась ей. Ее вольная. Ее вольная, на краю которой вечной печатью осталось потемневшее пятно крови. Руки дрожали так сильно, что Анна бессильно уронила ее. Господи, кажется, тогда они все сошли с ума… или попали в бездну, пути из которой никто так и не нашел.
Отброшенные в драке пистолеты. Специально или случайно выбранный Владимиром для ответного выстрела был уже разряжен Михаилом в воздух. Его пальцы на ее кисти, сжимавшие не только запястье, но и волю. Она сама выстрелила? Она сама спустила курок? Анна не помнила. Ей казалось, что это Владимир заставил ее. Что он сам ее рукой сделал этот последний выстрел. Расстегнутый сюртук, найденная вольная, которая вдруг потеряла свое значение и ценность. Ей было все равно. Единственное, что оставалось важным - тяжесть его головы на ее коленях. Эта странная дорога домой, когда они с Мишей везли его, прислушиваясь к его дыханию, не понимая толком, жив он или нет – будет он жить или нет – казалась бесконечной. Причитающие слуги. Она не слышала и не видела ничего, кроме так странно посеревшего лица Владимира. Ранение было тяжелым. Доктор не ручался о том, что барон доживет до утра. Часы тянулись невыносимо медленно. Михаил метался по кабинету Корфа, пил, моментами застывал на месте, схватившись за голову – один Бог знает, как он пережил ту страшную ночь. Себя Анна не помнила. Ее не было.
Утром Владимир все еще дышал. Вопреки всем законам медицины. И через несколько дней. И через неделю. Однажды доктор Штерн тихо, осторожно, словно бы боясь спугнуть удачу, сказал, что самое страшное позади. Долгие часы у его постели. А потом он раскрыл глаза. Посмотрел на нее. И все. Анна так боялась этого первого взгляда, но в нем не было ничего. Ничего. Казалось, что тогда, во время дуэли, бездна поглотила его уже навсегда – и больше уже не отпустит. Еще через некоторое время последовало короткое и очень вежливое объяснение. Владимир спокойно заявил, что не нуждается в сиделке, а сцена императорского театра и Сергей Степанович лично давно ее заждались. Анна не была столь наивна, чтобы не понять, что он ее прогоняет. За что? Да какая, собственно, разница? Удушливый воздух старого дома, где она провела лучшие годы своей жизни в обществе любимого опекуна и благодетеля, стал казаться невыносимым. И Анне на какой-то момент показалось, что пора вырваться на свободу. Что там ей непременно станет легче дышать. Что вне стен родного поместья она, наконец, почувствует себя живой, какой не была со дня той страшной дуэли.
Петербург все расставил по своим местам. Из ее жизни исчезли оба ее мучителя. Миша ушел постепенно, далеко не сразу. Больше никогда они не испытывали того прежнего чувства, которое, как им казалось когда-то, связало их прочно и навсегда. Не было ни налета романтики, ни восторга первой любви. А без этого, как оказалось, все прочее было пусто. Анна понимала, что, независимо от их надежд и убеждений, общество не примет брака князя и актерки, бывшей крепостной. Миша же слишком ясно помнил те длинные недели в поместье Владимира, когда она не отходила от его постели. И понимал, что мучит ее отнюдь не чувство вины или долга. Их объяснение было коротким. Даже не объяснение. Даже не прощание. Просто Миша сообщил о необходимости вернуться в Двугорский уезд, чтобы продолжить расследование. И оба вздохнули с облегчением. Напоследок она лишь сказала ему: «Постарайтесь сохранить вашу дружбу с Владимиром. Вам больше нечего делить». Она верила, действительно верила, что это было правдой.
Анне не хотелось больше ни любви, ни ненависти. Она с головой окунулась в работу в театре. В конце сезона ей дали совсем крохотную роль, однако публика запомнила красавицу-актрису. Ее заметили. Но почему-то нежданный успех оставил ее равнодушной. Теперь же господин Оболенский предложил своей любимой подопечной роль в водевиле по Пушкинской «Барышне-крестьянке». Анне завидовали. В театре без году неделю, но зато сразу же дают главную роль. Потом просочились слухи о ее происхождении. По углам шептались о ней, но это не трогало Анну до тех пор, пока к ней не начали приставать все без исключения мужчины, полагая, что с бывшей крепостной церемонии разводить ни к чему. Она с трудом отбивалась, но понимала, что рано или поздно кто-то добьется права называться ее покровителем, хочет она того или нет. Да и на какое еще будущее она могла рассчитывать? И к этой мысли Анна отнеслась до странности спокойно, даже равнодушно. Ей бы только пережить эту премьеру. Справиться с пустотой. Понять, что все-таки живет. Что не умерла там, на снегу, глядя в серые-серые глаза. И до сих пор не было ничего важнее того единственного взгляда, когда они, наконец, сбросили маски. Все, что было после, было не с ней.

2
Мы ладно и славно окончили дело;
Затеи, по счастью, нам все удались,
Теперь и за свадьбу мы примемся смело!

    Финальный хор допевал последние куплеты. Анна пристально всматривалась в лицо господина Оболенского, сидевшего в ложе напротив сцены, ища на нем одобрение, и с удивлением находила его. Казалось, Сергей Степанович был в восторге. Но Анна не чувствовала себя удовлетворенной с первых минут спектакля. Для ее годами развиваемого голоса партия Лизы в водевиле господина Коровкина была довольно проста. Внешность – нравилась публике. Актерского мастерства – довольно, чтобы изобразить требуемое по роли. Но Анна, исполнявшая на сцене крепостного театра Джульетту, мечтавшая играть Офелию и леди Макбет, не чувствовала в себе нужной легкости и задора для водевильной истории. Что-то в ней противилось жанру.
    И все же она заставляла себя играть ямочками на щеках, задорно щурить в улыбке ясные глаза, и заливаться веселым смехом на протяжении всего спектакля. Финальный же хор показался ей избавлением. Оставалось лишь выйти на поклон. И вдруг она обмерла, глядя в зрительный зал, чувствуя, что подкашиваются ноги. Совсем недалеко, всего в нескольких шагах от сцены стоял барон Владимир Корф.
    Все пришло в движение. Сцена. Люди. Букеты цветов. Яркость рампы. Гул голосов. Аплодисменты. И он. Немного позднее она нервно и торопливо смывала грим в своей гримерной, то и дело раздавался стук в дверь – несли все новые цветы. Она едва заставляла себя не броситься к ним в поисках той самой главной карточки. А потом поймала себя на мысли, что недоумевает, почему он сам не пришел. А потом задумалась, почему так взволнована. Действительно, почему? Потом явился господин Оболенский. Поздравил, прослезился. Передал букет с поздравлениями от Михаила. Вспомнил зачем-то Ивана Ивановича. Анне же почему-то казалось, что весьма не к месту – не о водевилях для любимой воспитанницы он мечтал. И все же, ей грешно было роптать на свою роль – она была как нельзя более кстати для бывшей крепостной с воспитанием дворянки.
    Оболенский отвез ее домой. Домой… Анна поселилась в меблированных комнатах мадам Бюво недалеко от театра. Скромное, но чистое и удобное, это жилье ей помог найти директор императорских театров. Тепло попрощались. Сергей Степанович вновь прослезился, на сей раз вспомнив, как прекрасны были женщины в его время, и как Анна похожа на них. А она торопилась укрыться от всего света в своем убежище. Чтобы просто понять, что же она почувствовала тогда, когда натолкнулась на такой знакомый серый взгляд.
    У входа стояла взволнованная горничная мадам Бюво, с которой у Анны сложились доверительные дружеские отношения.
    - Аннушка, милая, к тебе пришли, - торопливо проговорила она.
    Анна не спросила кто. Она знала. Ей оставался всего один шаг, чтобы выбраться из бездны, в которую они загнали сами себя.

    3
    Владимир стоял возле окна ее крохотной гостиной, в том самом месте, где она провела так много часов, пытаясь понять, что с ней произошло в ту немыслимую зиму. Он был все так же красив, но что-то в нем неуловимо изменилось. Понять же по его лицу, зачем он пришел и чего хочет, а главное, что он чувствует, было совершенно невозможно. Он просто смотрел на нее безотрывно, словно бы и не желая нарушать молчание.
    - Вы давно ждете меня? – спросила она, даже не поприветствовав его. И тут же отругала себя за это.
    Барон вдруг так привычно усмехнулся одним уголком губ и приветственно склонил голову.
    - Здравствуйте, Анна, - сказал он, и его голос, почти уже забытый, заставил ее сердце биться еще чаще, - я не стал дожидаться вас после спектакля в театре. Не хотел отбирать вас у ваших поклонников. Я надеюсь, вы не против, что я приехал сюда – мне хотелось, все же, поздравить вас с несомненным успехом.
    - Нет. Конечно, нет. Я рада вам. Я надеюсь, вам лучше?
    Владимир вновь улыбнулся.
    - Если вы о моей ране, то да, лучше. Как видите, передвигаюсь на своих двух.
    - Я рада, правда, - торопливо заверила она, - как Варя? Я не получала писем из Двугорского…
    - Мы тоже не получали ваших писем.
    Замолчали. Анна чувствовала неловкость. Ей казалось, что они говорят совсем не о том, что следует сказать.
    - С домашними все хорошо, только Варя напугала весной – сердце. Но Сычиха поставила ее на ноги, - Владимир поморщился при упоминании колдуньи, - а вы? Почему вы не остановились в нашем доме? Мне пришлось похлопотать, чтобы узнать, где найти вас.
    - Мне показалось, что это будет неудобно.
    - Да полноте, – отмахнулся Владимир, - это ваш дом, как и мой. Ваша независимость от этого нисколько не пострадала бы.
    Снова между ними установилось молчание. В комнате тикали часы, и было невыносимо жарко. Ей хотелось расстегнуть воротник, сковывавший ее горло, но под его пристальным взглядом она не могла пошевелиться.
    - Мне пора, - медленно проговорил Владимир, - еще раз поздравляю вас с премьерой. Вы были восхитительны. Прощайте, Анна.
    А Анна пыталась в это мгновение решить сложнейшую задачу – что отражалось в его глазах? Она сама или бездна? Невыносимо.
    - Это неправда, - прошептала она, - неправда… Это была не я… И вы это знаете.
    - О чем вы говорите?
    - Зачем вы прогнали меня от себя? – отчаянно спросила она, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы.
    Владимир побледнел, но продолжал смотреть прямо на нее.
    - Я вас не прогонял. Я вас отпустил.
    - Вы прогнали меня! Называйте вещи своими именами. Зачем? Зачем все эти месяцы? Чтобы вы все равно приехали сюда?
    Анна была в ярости. И это была первое настоящее чувство за долгое время. Все эти месяцы! Все эти месяцы пустоты и одиночества! Для чего?
    - Вы не знали, чего вы хотели, - сдержанно заявил Владимир, - вы были с Мишей.
    - Я не была с Мишей! Никогда в действительности, и вы единственный, кто понимал это, кто отдавал себе отчет в том, что это так.
    - Ночь перед дуэлью, - сухо констатировал он.
    - Я хотела спасти вас обоих. Но пришла к вам. Неосознанно, но к вам! Ведь на самом деле, все было только между нами двоими. Как и тогда, когда вы заставили меня стрелять!
    Слезы все же брызнули из глаз. Анна прижала к лицу ладони и отвернулась. И вдруг почувствовала его руки на своих плечах.
    - Аня… - с болью в голосе прошептал он, - Аня, не плачьте… Я уеду… Я хотел только… только увидеть вас… Простите меня.
    - Господи, неужели вы ничего не понимаете? – воскликнула она, резко оборачиваясь к нему. Их лица находились в опасной близости друг от друга. Но зато теперь она смотрела в его глаза, напоминавшие плачущее небо, как в самую его душу. И видела. Видела там такую боль и такую любовь, что почти задохнулась от их осознания. Да неужели же он заслуживает этой боли? Он?
    - Зачем вы прогнали меня? – тихо и нежно спросила она, - ведь я сама себя тогда не знала…
    А потом протянула руку и коснулась его челки, упавшей на лоб. Ее рука немного дрожала, и она не знала, как переступить через ту черту, которая отделяла их друг от друга. И вдруг он перехватил ее руку, взял за запястье. И Анна отчетливо вспомнила, как крепко и уверенно, почти жестоко когда-то давно сцепились его пальцы, когда она держала пистолет. И как не похоже было его прикосновение сейчас – нежное и трепетное, будто бы он боялся прикоснуться к ней.
    - Прости меня… - с каким-то хрипом вырвалось из его груди, - я боялся твоей жалости и чувства долга…
    - Долга? А разве не долг женщины быть рядом с тем, кого она любит?
    - Аня, - севшим голосом проговорил он, - Анечка…
    - Ты спрашивал меня тогда… в ту ночь… люблю ли… больше жизни…
    И вдруг что-то изменилось между ними. Перестало существовать расстояние. Заполнилась пустота. Отступила бездна. Остались только их глаза, в которых было лишь отражение друг друга.

    Конец
    Сиделка

    Авторы: СЕлена, Nayada
    Жанр: новелла
    Время: наше
    Пейринг: ВовАнна

    «… А теперь, – сказал Пуаро, – я изложил вам разгадку этого убийства и имею честь откланяться».*
    Тоненькая светловолосая девушка в сером свитере, дочитав, закрыла книгу и положила на тумбочку.
    - Спасибо, Аннушка, - просвистел немолодой мужчина, полулежавший на подушках. – Потешила старика…
    - Я могу ещё почитать, - кротко улыбнулась она, поправляя плед.
    Но Иван Иванович лишь покачал головой.
    - Будет тебе возле меня сидеть. Сходила бы куда…
    Анна подошла к столику, заставленному всевозможными склянками, флаконами, тюбиками с мазью, упаковками таблеток. Ловко вскрыла ампулу. Набрала лекарство в шприц. Перетянула руку Ивана Ивановича жгутом. Токая иголка быстро и точно нашла вену, и в следующую секунду прозрачная жидкость, окрасившись в багровый цвет, медленно просочилась в его организм.
    - Зажмите ватку, - попросила девушка.
    - Вечно ты отмалчиваешься, - проворчал старик. – Хоть бы погулять сходила. Звал же Миша…
    - Спокойной ночи, - мягко сказала Анна, поправляя подушки и помогая ему лечь. Заботливо укрыла пледом.
    - Миша… звал… - пробормотал Иван Иванович, проваливаясь в сон.
    Наконец, его дыхание стало ровным, и девушка тихонько вышла из комнаты.

    Два года назад Корф-старший, всю жизнь полагавший себя бессмертным, впервые угодил в больницу. Прежняя жизнь с успешным бизнесом, нечастым, но активным отдыхом, путешествиями, походами в столь любимую им оперу, сложилась подобно карточному домику. Мгновенно и безжалостно. Ещё накануне Иван Иванович подумывал о новом авто с Женевского автосалона, а теперь всё, что ему требовалось – это инвалидная коляска и сиделка. Единственный сын, примчавшийся из Питера, позабыв про глупые размолвки, из-за которых они порой годами не общались, привозил к отцу одного эскулапа за другим, но те лишь разводили руками. И вот теперь ему оставалось лишь смотреть телевизор, изредка выезжать на прогулку в сад, дремать вечером под чтение Аннушки и проклинать свою болезнь за то, что она не убила его сразу, а превратила в старую никчёмную развалину. Вот и Володе теперь приходится жить на два города…
    Выйдя от Ивана Ивановича, Анна свернула в маленькую комнатку, смежную с его спальней. На самом деле, девушка давно могла перебраться в более удобную комнату, на чём старик, души в ней не чаявший, настаивал десятки раз. У его постели давно подключили что-то вроде тревожной кнопки, и Анна услышала бы сигнал из любого уголка дома. Однако она почему-то предпочитала оставаться в этой тесной комнатушке. Закрыв за собой дверь, Анна прошлась по комнатке и забралась с ногами на подоконник. Манеру закрываться на ключ малочисленные обитатели дома тоже поначалу не понимали, однако со временем перестали обращать внимание на эту её странность. Людей в доме действительно было немного: Иван Иванович с сыном, кухарка, горничная, водитель и сама Анна. Охрана, зачем-то нанятая Владимиром, в доме не появлялась. Друзья Владимира, Александр и тот самый Михаил, изредка приезжали погостить. Однако вскоре после того, как Михаил начал оказывать знаки внимания невзрачной сиделке, эти визиты становились всё более и более редкими, а после и вовсе сошли на нет. Самой же Анне без обиняков напомнили о том, кто она в этом доме, и что её обязанность – ухаживать за больным, а не крутить шашни с гостями. После того разговора общение Анны и младшего Корфа сводилось лишь к скупому приветствию, если им случалось встретиться. Но, к счастью для девушки, встречались они редко.
    Анна сидела на подоконнике и задумчиво рассматривала тоненький месяц, загоревшийся на тёмном весеннем небе. Внизу послышалось тихое шуршание колёс. Владимир вышел из машины и направился к дому. Девушка поспешила спрыгнуть с подоконника и скрыться в полумраке комнаты, чтобы даже издали не показаться ему на глаза. Стоило ей сесть на постель, как заботы минувшего дня всем своим весом навалились сверху и придавили к подушке. Анна закрыла глаза и уснула.

    Утро началось с того, что Ивана Ивановича нашли мёртвым. Рыдающая кухарка. Притихшая горничная. Убитый горем Владимир. Заплаканная, совершенно потерянная маленькая сиделка. И дикое слово «убийство», заставившее содрогнуться весь этот дом и тех, кто жили под его крышей. Убили. Задушили подушкой. Кто? Зачем? Почему сейчас? Думать об этом было невмоготу, но не думать не получалось…

    Идя по садовой дорожке к домику, в котором разместилась охрана, Владимир горько усмехнулся. Кто мог знать, что его идея с камерами в доме окажется не такой уж бредовой… Одна из камер была установлена напротив двери в комнату отца, и убийца не мог не попасть в объектив. Нельзя сказать, что картинка на мониторе удивила Корфа: в комнату Ивана Ивановича за всю ночь заходил лишь один человек, его любимая сиделка с непонятным хвостиком на голове и в безразмерном свитере мышиного цвета. Пальцы мужчины стиснули подлокотники кресла. «Задушу гадину…»

    Через шесть дней после трагических событий.

    - Платонова! С вещами на выход!
    Послышался скрежет засовов, грохот железной обшивки двери, и через несколько минут Анна уже шла по коридору СИЗО. Еще не знала, что означает «с вещами».
    «Может быть в суд?» - пронеслось в голове.
    Девушка была как в тумане, получила мобильный телефон, кошелек и ремень от джинсов, потом еще несколько минут непонимающе и жалобно смотрела на амбала в униформе, тыкающего пальцем в бумажку, и не слышала его голоса.
    Судя по сменившемуся выражению лица дежурного, тот вскоре орать устал, позвонил по телефону, и в проеме двери с красной табличкой «выход» материализовался Михаил. Только тогда она сообразила, что ее выпускают. Непрошеные запоздалые слезы закапали на листок бумаги. Приплясывающей в пальцах ручкой была выведена фамилия «Платонова», и Михаил, подхватив девушку под руку, быстро вывел ее на улицу. Терпеливо ждал, пока Анна, судорожно хватая весенний холодный воздух ртом, выплачется на его плече, потом взял за руку и повел к машине.
    - Его похоронили?
    - Да.
    - Куда ты меня везешь?
    - На Лизину квартиру.
    - Как?! Это нельзя! Ты с ума сошел! - Анна встрепенулась из оцепенения.
    - Ань, Лиза сама для твоего приезда там прибиралась!
    - Правда?
    - Правда.

    Час спустя, с полотенцем на голове, закутанная в огромный махровый халат, Анна сидела на кухне перед Михаилом с чашкой горячего ароматного чая.
    - Ты когда мне будешь все рассказывать? - не выдержала она.
    - Готова? Ну что ж, изволь. Ивана Ивановича не задушили. Экспертиза показала, что в кровь ему ввели вещество, вызывающее кратковременный, но очень мощный отек легких.
    Репнин назвал препарат.
    Анна долго смотрела на него, широко раскрыв глаза, и не смела произнести ни слова.
    - То есть это я?..
    - Да, Аня, ты. - Репнин покивал головой. - Нашли ампулу с твоими отпечатками пальцев. Такая же как и все ампулы, с названием лекарства, которое ты ему каждый день колола, а в ней остатки вещества. Смесь яда и снотворного. Он метался перед смертью ... сбил подушки, и это на самом деле выглядело так, что...
    - Я поняла. - Анна помрачнела.
    - Видео запись обнаруженную Владимиром, кто-то отредактировал. Там был вставлен фрагмент недельной давности, где ты на самом деле ходила к старику среди ночи. Помнишь, я тебя спрашивал?
    - Да, - Анна покивала головой, смутно вспоминая беседы с адвокатом, - Он тогда проснулся и забил кулаком в стену. И я прибежала. Он просто пить хотел.
    - Этот же фрагмент нашли в старых записях и сравнили.
    - То есть кто-то хотел сделать так, чтобы на меня пало подозрение?
    - Именно, - однословно ответил Репнин.
    - Миш, но ведь это глупо! Зачем мне убивать Ивана Ивановича?! - с возмущением воскликнула она, и в синих глазах снова появились слезы.
    Михаил подскочил к ней и обнял ее за плечи.
    - Ш-ш-шш, всё, всё. Тихо, девочка моя.
    Так они стояли на кухне, обнявшись. Она в огромном махровом халате до пят, и он, высокий, статный, в строгом костюме.
    - Миш, ну как же это так? Неужели он правда так подумал? Что я ему сделала? - шептала Анна, хлюпая носом.
    - Ань, он не виноват, в тот момент все так выглядело. Он сам в шоке был. Комната с компьютером всегда закрыта на ключ. Туда заходит только один из охранников и иногда Владимир. На компьютере нашли отпечатки пальцев Корфа-младшего. Все остальные были стерты предварительно. Понимаешь? Больше ничьих отпечатков нет. Вы поменялись местами, Аня. Ему предъявлено обвинение.
    Анна резко оттолкнула его и побежала в комнату.
    - Куда ты собралась?! - Михаил на полной скорости влетел в спальню, глухо охнул при виде Анны, торопливо застегивающей лифчик, и быстро ретировался за косяк двери.
    «Блин!»
    - Миш, подвези меня к Романову?! А?! - прокричала Анна громко, думая, что Репнин находится далеко. Наткнулась на него вслепую в коридоре, когда натягивала через голову свитер.
    - Хгм! Кхм-кхм! - откашлялся громко Михаил.
    - Ой. Прости. — Анна высунула голову из горловины.
    - Аня. Стой. Подожди. Там все не так плохо...
    К этому моменту Анна была уже у двери.
    - Не хочешь, сама доберусь, - буркнула она, хватая сумку с узкого столика в коридоре.
    - Анна! Выслушай меня! Аня! Алекс уже там!!! - Михаил схватил ее локоть.
    - Пусти, - сквозь зубы прошипела она, вырвалась, открыла дверь и полетела бегом по лестнице вниз.
    Он настиг ее уже на улице, сгреб в охапку и рывком оторвал от асфальта.
    - Пусти!! - пойманная жертва молотила кулачками по плечам мужчины. - Пусти!! Пусти!!! Пусти!!
    - Аня! Господи!!! Да успокойся же ты! Анна!!- Михаил с силой тряхнул ее, и это подействовало. - Всё. Всё. Пойдем домой. Романов уже вовсю работает. Он адвокат от бога. Я все материалы по твоему аресту ему отдал.
    «Фух!»
    Репнин не мог предположить такой бурной реакции и был весьма озадачен.
    «Она спасать его бежала?!»
    - Володя отца любил. Работу свою бросил, чтобы быть с ним, знал, что Ивану Ивановичу недолго оставалось, - Аня тихо плакала у Репнина на плече. - Он не мог. Он... он. Знаешь, какой он хороший?!
    «Ага. Милашка. Ох, детка, если бы ты знала, сколько девушек уверяли меня в том, что Корф хороший.»
    - Пойдем. У тебя волосы еще мокрые, простудишься. Ну же, Аня!
    Девушка послушно позволила взять себя за руку и засеменила за Репниным к подъезду.
    На кухне Михаил поставил перед ней стопку, до краев наполненную прозрачной как слеза жидкостью.
    - Давай. Пятьдесят грамм. Залпом. Лучше всяких пижонских коньяков и бренди. Верь специалисту.
    Аня, недолго посомневавшись, запрокинула рюмочку, зажмурилась и ... занюхала рукавом свитера.
    «Вау!»
    Клацнула Репнинская отвалившаяся челюсть. Нужная для спокойного принятия информации кондиция наметилась уже минут через десять, и Репнин бодро продолжил рассказ.

    - Предполагалось, что ты сделала это по заданию некоего Забалуева Андрея Платоновича, партнера по бизнесу Ивана Ивановича. Существовал некий договор, акции компании в случае смерти одного партнера переходят к другому, а родным усопшего выплачивается крупная сумма, что-то вроде выкупа бизнеса. Это своеобразная страховка для обоих сторон, довольно старомодного образца. В наше время она не имеет смысла. Иван Иванович подписал документ о разрыве этой договоренности, но составлен он был одним умником нарочно глупо, проставлена дата вступления документа в силу. Ивана Ивановича убили, документ в силу не вступил, и Владимир свою долю в бизнесе теряет. Выплатить сумму денег Владимиру, вместо того, чтобы сотрудничать с ним, Забалуеву крайне выгодно. Твой мотив — деньги. Все очень просто. После того, как нашли отпечатки пальцев Владимира на компьютере, версия поменялась. Считалось, что Владимир отредактировал запись так, чтобы подозрение пало на тебя. Понятно, что Владимир вне подозрения из-за даты на документе, да и дико предположить, что он собственного отца... - Здесь голос Михаила дрогнул, — но тем не менее, повозиться пришлось. Володька там, кхм.. кхм.. немного вспылил у следователя в кабинете. Ну и ...
    - И что теперь делать? - упавшим голосом спросила Анна.
    - Да ничего! - почти весело уверил ее Михаил. - Сфабрикованная улика опровергает обе версии. Если ты зашла к Ивану Ивановичу в комнату среди ночи, и это показывает камера, то наличие ампулы говорит о том, что ходить среди ночи к старику было не нужно.
    - А если я ввела лекарство Ивану Ивановичу, зная что находится в ампуле, тогда совсем не нужно было редактировать видео запись! - догадалась Анна.
    «Водка для мыслительного процесса продукт весьма полезный» - с удовлетворением отметил про себя Репнин.
    - Но теперь я совсем ничего не понимаю. - Анна сонно хлопала ресницами, ее глаза уже слипались.
    - Это полностью снимает подозрение с вас обоих. Подозреваемый один — Забалуев. Только он заинтересован в смерти Ивана Ивановича. Осталось узнать, кто по его приказу подложил ампулу.
    - А как же Владимир?
    Михаил прищурился и внимательно посмотрел на Анну.
    - Он сам еще об этом не знает, но его завтра выпустят, осталось уладить там кое-что. Я точно не знаю. Алекс уже сутки на ногах. Завтра твой красавец будет на свободе.
    Анна опустила голову.
    - Спасибо, Миш. Я обязательно расплачусь с тобой.
    - Аня, - Михаил укоризненно покачал головой. - Тебе мои счета не осилить. Предоставь это Владимиру.
    - Вот еще! - Анна дернула плечиком.
    - Два идиота! Как школьники трогательные, ей Богу! - вырвалось со смехом, - Ладно. Все. Я пошел. Устраивайся и на боковую. А завтра утром я тебе позвоню.


    Через месяц после трагических событий.

    «Все тот же серый безразмерный свитер и непонятный хвостик. Господи, как же я к ней подойду?!»
    Анна стояла у свежей могильной оградки под зонтиком, скукоржившись от пронизывающего ветра. Владимир приблизился и молча кивнул ей.
    - Привет, - произнесли непослушные губы.
    - Здравствуй, Аня.
    - Я собиралась уже уходить, - девушка деликатно заторопилась, понимая что ему нужно побыть у могилы одному.
    - Подожди. Постой со мной. - он осторожно взял ее за руку.
    Анна недоверчиво скосила на него глаза.
    «Нельзя, стоя у могилы, пялиться на него» — сердито упрекнула она себя, отвернулась от мужчины, но руки не отняла.
    - Он был бы счастлив видеть нас с тобой, вот так, держащимися за руки, — вдруг сказал Владимир немного взволнованно. Анна стояла смирно рядом.
    - Он очень тебя любил.
    - И тебя. Я был рад, что он так привязался к тебе.
    - Правда?
    - Правда. Он не чувствовал себя одиноким. А я, дурак, все время бегал где-то.
    - Иван Иванович все время хотел, чтобы я погуляла в саду с Мишей.
    - Он так шутил.
    Анна перевела взгляд с могилы на его серьёзное лицо, потом обратно на могилу, потом снова уставилась на него.
    - Странные вы, Корфы.
    - О. Еще какие странные.
    - Володя, а кто подложил ампулу? Уже известно? - осторожно поинтересовалась Анна, когда они под руку шли по аллее кладбища.
    - Горничная, а видео запись подделал один из охранников. Тот у которого был ключ. Оба получили деньги от Забалуева.
    - А-а! - протянула неуверенно Анна.
    И все таки она вздрогнула, когда он взял ее тонкую кисть в свою ладонь.
    - Поедем куда-нибудь, поедим, погреемся?
    - Поедем, - робко отозвалась девушка.
    Он приобнял ее за плечи и повел к машине.
    - Замерзла? - с улыбкой с ямочками на щеках спросил он, взял ее озябшие ладошки и поднес к губам, согревая жарким дыханием.
    - Нет. Не очень. — тихо ответила она.
    «Свитер выкину. Завтра же.» - самоуверенно пообещал себе Владимир, поворачивая ключ в замке зажигания.
    Машина мягко заурчала и плавно тронулась с места.
    Анна устроилась боком на пассажирском сидении, прижавшись щекой к мягкой кожаной обивке кресла, смотрела на него, улыбалась и думала.
    «Неужели? Даже в самых сокровенных мечтах я себе такого представить не могла.»
    - Давай кота заведем? - неожиданно предложил он.


    Через четыре месяца после трагических событий.
    О пользе горшочков с фиалками.


    Заведение совместного кота откладывалось на неопределенный срок. Поначалу Владимир думал, что все будет простенько. Объяснение в любви, показательные выступления в постели и триумфальный поход в ЗАГС. Только к предполагаемым приготовлениям к свадьбе, затянутым года этак на полтора, относился крайне отрицательно.
    А случилось все совсем по-другому. Не то что бы она была неприступная, отбивалась или отказывалась. Он сам не знал почему.

    Свидания проходили следующим образом. Она, одетая в джинсики и маечку, цокала туфельками на высоченных каблуках по пустынному залу галереи или музея, а он, заложив руки за спину, вышагивал за ней, не отрывая взгляда от ее шейки и узенькой спинки. Как ослик за морковкой. Разумеется, он приглашал ее в рестораны и театры, дарил цветы, розового зайца и серого мышонка. Целовался с ней в машине до умопомрачения. Потом у двери квартиры смотрел на нее больными от любви глазами, целовал в висок и удалялся. Друзья заметили проблемы без излишних комментариев. Романов ржал. Репнин делал большие глаза, но от советов, слава Богу, воздерживался.

    Серый безразмерный свитер исчез по одной простой причине — наступило лето.
    Сам Корф облачился в потертые джинсы и хипповые футболочки, чтобы соответствовать. Дарить дорогие подарки он не решался. О ее финансовом положении лишь изредка спрашивал Михаила и вздыхал. Анна жила в Лизиной квартире бесплатно, но с поиском работы промаялась долго. Корф ничего не мог с этим поделать.

    Как всегда, выручил Репнин. Наблюдая однажды, как Владимир, торопясь к Анне, носится по дому в поисках заранее купленного букета алых роз, Михаил небрежно заметил:
    - Она фиалки любит.
    - Чего? Какие фиалки?!
    - Обыкновенные, дурень, в горшках.
    И тут до Владимира, наконец, дошло, а Михаил так и не понял, что сказал такого особенного.
    Букет роз был вручен Репнину, вероятно в знак благодарности, но скорее всего просто впопыхах.
    Корф пулей вылетел из дома.
    «Успею!»
    В цветочном магазине был закуплен горшочек с требующимся растением. Владимир немного опоздал на встречу, но его растрепанный и запыхавшийся вид с цветком, упакованным в прозрачный шуршащий мешок с серо-голубым бантом, растрогал Анну до хохота.
    - Спасибо, Володя. Я очень люблю фиалки.
    В тот вечер они долго гуляли по набережной, целовались под каждым мостом, а когда пришло время расставаться, он шепнул ей нежно:
    - Поедем ко мне.
    Она кивнула. Простояли в пробке час. Его сердце бешено колотилось. Когда вырвались на загородное шоссе, он взял ее руку и долго целовал, не отрывая глаз от дороги, гнал машину быстро как только мог.

    И вот они одни, в темной просторной спальне, у распахнутой постели.
    Безумные и беззащитные. Оба. Горячая кожа, торопливые руки, избавляющие от одежды. Шепот и тихий стон. Она спешила, пытаясь скрыть стыд и неловкость, а он успокаивал ее:
    - Малыш, всё будет хорошо. Не торопись. Всё будет просто замечательно. Ты мне веришь?
    - Да.




    КОНЕЦ.


    *Агата Кристи ""Убийство в Восточном экспрессе""
    Нам можно?

    Авторы: Дея, Песчаная Эфа
    Пейринг: Александр/Натали





    Есть ли в этой стране более неблагодарная роль, нежели быть наследником? Спросите об этом Александра, сидящего в тяжелом кресле за дубовым столом. Перед ним – бесконечные бумаги, ещё блестят чернила от только что черкнутой подписи, а он уже сомневается – правильно ли это?
    Правильно ли так просто решать судьбы.
    Правильно ли управлять тем, что не ты создал, но что по праву рождения, по этому чертову, глупому праву рождения – твоё?! Будет твоё!
    Молодой человек опустил уставшую голову на грудь. Он никогда этого не хотел. Не хотел управлять этой махиной, в которой с царственным величием раздавал приказы его отец: всегда правильные, всегда точные, всегда во благо. А он? Может ли он? И стоит ли всё это одной простой человеческой радости – радости любить ту, которая…
    Ту, которая нужна.
    Чуть скрипнула тяжелая дубовая дверь, и внутрь скользнула его невеста. Александр спрятал грустную улыбку. Мучить себя, её. Ещё много лет вперед. В то время как рядом, совсем близко есть другая. Натали Репнина. Его маленькая глупенькая невеста верит ему, но верит ли он сам себе? Заслуживает ли Мари супруга, который не любит? Не заботится, не знает, не помнит. Не любит!
    Прощальное письмо Натальи Репниной лежало среди бумаг, печально вздыхая изящными буквами. Она считает, что так будет проще им всем.
    Отец!! Если бы не его требование жениться на Мари, не сотни его, Александра, обязанностей! Если бы не долг. Но разве так можно?!
    - Што есть это? – спросила Мари с немецким акцентом, протягиваю руку к письму.
    Александр выхватил бумагу и забросил в стол.
    - Вас не учили, что это, по меньшей мере, невежливо, сударыня? – сорвался он, вкладывая в это безличное ""сударыня"" все свое раздражение. Губы девушки задрожали, как кружево на её платье.
    - Я не есть вовремя…
    Да нет, это он не вовремя. Родился он не вовремя. Хотя кто его знает, когда наступает это самое время! И есть ли на свете сила, способная избавить мир от холодного расчета в делах сердечных?
    Александр вздохнул и вышел прочь.

    Александр,
    как хотела бы назвать Вас, любимым, но видит Бог, я не могу… Не могу остаться подле Вас, не могу лгать, не могу вредить ЕЕ Высочеству… Мари так добра, так искренна и чиста, что мне остается только уехать.
    Прошу, не ищите способа соединить нас – его нет, но даже если бы и нашелся хоть один шанс быть с Вами, поверьте, я не смогла бы бесконечно любить Вас, зная, как страдает она.
    а посему - прощайте.
    Н.

    Разом обессилевшая рука опустила бумагу, и глаза наполнились предательской влагой. Так вот каким на самом деле оказывается русское гостеприимство! вот обещанная любовь принца, вот преданность русских фрейлин…
    Юная принцесса пыталась справиться с болью и разочарованием, но воздуха в комнате все равно не хватало для дыхания, а предательские слезы застилали плотной пеленой все бумаги на царственном столе.
    Принцесса торопливо вытирала глаза и щеки, когда в комнату вернулся Александр.
    - Извините, я забыл… - замер он на пороге, глядя на письмо в руках принцессы.
    – Отнажты мне сказать, что … только фажные бумаги так прятать от глаз и так сердиться когда поподать ф руки… - краснея и откладывая письмо, вежливой холодностью ответила девушка.
    – Не в те руки… - машинально поправил Александр, закрывая за своей спиной дверь и подходя ближе, – Мари… - но она перебила его, останавливая рукой.
    – Я завтра же собирать вещи! Принцесса Гессен Дармштадта не быть…
    Вдруг он увидел этот по-детски припухший нос, распахнутые доверчивые глаза, дрожащие руки в атласных придворных перчатках и сердце Александра тоскливо сжалось, она ведь совсем и в чем не виновата, эта девочка.
    – Послушайте, - он взял ее руку и накрыл своей теплой рукой, – Я хочу поговорить с вами, откровенно. У нас ведь не было еще возможности говорить друг с другом, как близким друзьям.
    Подведя принцессу к дивану, сел рядом, – Мари, мы с вами с рождения не свободны, мы повязаны правилами и законами, как рабы цепями. Мы не можем любить, не можем жить, как хотим… - вздохнул Александр и поднял глаза на лепную Деметру, что восседала на капители колонны, – Я всю жизнь, хотел жить как простой помещик, а приходиться волочить весь груз страны!
    Он встал и отошел к окну, – Мне хотел бы, чтобы вы поняли меня, Мари, - мужчина повернулся и внимательно глядя на девушку спросил, – Вы любите меня?
    – Та! - поспешно ответила принцесса и тоже подняла глаза от ковра, что разглядывала с тех пор, как Александр начал говорить.
    – Нет, - улыбнувшись и опустившись перед ней на колени, заглянул в глаза он, – Мари… Попытайтесь ответить себе искренне... Вы разве любите меня? Разве Ваше согласие на наш брак не продиктовано волей обстоятельств?
    Девушка замотала головой, расстроенное личико уткнулось в ладошки, и испанское кружево на атласе платья задрожало в такт беззвучным рыданиям. Александр не выдержал.
    – Ну, полно, полно, - зашептал он, когда устроил на свое плечо мокрое от слез лицо, – Полно… - утешал, поглаживая затейливые завитушки волос, – Мари, послушайте… Вы дороги, вы бесконечно дороги мне, и я навсегда хотел бы остаться вашим другом. Видит Бог, я не лгу вам…
    Он перевел дыхание и, отпуская стихшую принцессу, произнес, – Но…
    – Фи любите ее? - от волнения акцент в голосе стал резче и четче, но наследник понял.
    – Да…
    Получилось плохо, признание вышло стыдливо коротким и тихим.
    Мария отодвинулась от него и сложила манерно руки на коленях, давая понять, что ее доверие навсегда утеряно.
    – Мари, вы можете, конечно, разорвать нашу помолвку и уехать на родину, только… Вам все равно рано или поздно придется выходить замуж, придется соглашаться на политический брак, и уезжать в чужую, незнакомую стану… Мари… - рука Александра, сжала белые атласные пальцы принцессы, – И мне совсем не безразлично будете вы счастливы или нет. Правда.
    – Надо ехать… - печально вздохнула девушка, словно сожалея о чем-то, – Только Фасилий Андреевич… - старательно произнесла она русское имя поэта, – И Его Величество и… Я так привыкать!
    Принцесса снова поднесла ладошки к глазам, но Александр решительно остановил ее.
    – Вы не должны никуда ехать. Мы можем лгать всему миру, но только не себе. Мари, мы не любим друг друга, только по Божьей воле мы стали обязаны государству, моему отцу и народу. Но Мари, - Александр заглянул в глаза принцессы, – Мы не должны лгать друг другу, и я верю, что мы можем стать друзьями.
    Он смотрел на эту девочку, которой едва исполнилось пятнадцать лет, и понимал, что даже сейчас, любя другую, не может и не хочет причинять ей боль.
    Три года назад она лишилась матери, и отец, который и тогда не часто радовал детей своим присутствием, отправил их с братом в загородный замок Югенгейм близ Дармштадта. И хотя дом был прекрасен, больше всего юная Мари любила парк, в котором и проводила все свое время.
    – Судьба наша такова, что мне, как и вам, надо связывать свою жизнь не по любви, а по закону престолонаследия, - мужчина снова поднялся и, подойдя к камину, взглянул в свое отражение зеркала, что висело в большой бронзовой раме.
    –Я не буду говорить вам о любви, но если мы с вами все же заключим брак, во мне вы найдете самого преданного друга.
    – Друга? - поднялась Мари.
    – Да, Мари, - подтвердил Александр, встречаясь с ней глазами, – Я верю, что мы с вами несмотря ни на что, можем остаться друзьями.
    Не говоря больше ни слова, девушка подошла к двери, и уже почти открыла ее, как повернувшись, вдруг сказала, – Я изфестить фас о решении.
    – Мари, - задержал ее Александр, – Прошу, помните, я не хочу лжи… только не между нами.
    Принцесса вышла, и Александр устало опустил голову. Самое тяжелое сделано. Теперь, каким бы не было решение принцессы, самое главное он сделал, он остался собой, не позволив дворцу с его вечными интригами опутать его и ввергнуть в пучину лжи и притворства.

    Свадебная фата почти скрыла лицо невесты, но девушка нетерпеливой рукой откинула ее назад.
    – О мадемуазель! - запричитала мадам Бюжо, подхватывая воздушное кружево, – Мои девушки работали целых три недели, чтобы ваш подвенечный наряд был безупречен.
    Княжна ничего не ответила, лишь отвела глаза в сторону и сжала кулачок.
    Эта пытка повторялась вот уже четвертый раз, платье все перешивали и переделывали. За последние недели, с тех пор как уехала из Петербурга, она похудела, а ее некогда веселый нрав пропал, и теперь она бродила по дому тихая и послушная, вселяя в родных смутные подозрения.
    Кое-как закончив очередную примерку, Натали, накинув на плечи шаль, вышла в сад.
    Весна.
    Надо же, всего полгода прошло, с тех пор, как она провожала в Польшу Ольгу, не ведая тогда, что сама окажется в такой же западне. Поплотнее закутавшись в тепло шали, она медленно пошла по дорожке, и Михаил догнал ее, около старого пруда.
    – Наташа, нам надо поговорить, так дальше продолжаться не может.
    – Ты о чем? - равнодушно пожав плечами, девушка.
    – Я о том, что ты несчастна. Да, да, можешь не прикидываться, я прекрасно знаю, что ты несчастна.
    – С чего ты взял? - забота брата теперь только утомляла.
    – Андрей мой друг, и если тебе все равно, что будет с твоей жизнью, то пожалей хотя бы его!
    Пролетевший весенний ветер взъерошил светлые волосы брата, и Натали стало чуточку легче, глядя, как серьезный Миша борется с неудержимой свободой природы.
    – Ты говоришь сущую нелепицу, - наконец ответила Наташа и направилась дальше.
    – Я говорю правду! - догнал Миша, иногда он мог быть очень настойчивым, – И учти, я все знаю.
    – О чем ты знаешь? - безразлично спросила она.
    – Я знаю о тебе и Александре, - словно рубя сплеча, сказал Михаил и остановился, ожидая ее слов.
    Натали повернулась и посмотрела грустными глазами, так ничего и не сказав.
    – Да, да можешь так не смотреть на меня, я знаю все.
    Девушка подошла совсем близко и тихо произнесла:
    – Я не хочу это обсуждать. Он скоро жениться на принцессе, а у меня есть Андрей.
    – Я не собираюсь тебя ни в чем убеждать, - перебил ее брат, – Просто я хочу видеть тебя прежней Наташей, той Наташей, которая всегда находила выход, даже из самой затруднительной ситуации.

    Миша уже скрылся в роще, а Натали все еще не замечая ничего, гладила ствол березы, к которой прислонилась. Утро выдалось тихим и пасмурным, и даже горластые петухи, нахохлившись, не решались нарушить эту мартовскую серость.
    Что дальше будет с ее жизнью?
    Думать о женихе не хотелось вовсе, и Натали закрыла глаза, она подумает о нем потом… После свадьбы.
    Где-то далеко-далеко, словно за тысячу верст, залаяла собака и девушка, прикрыла рукой маленькое ушко. Во дворец она больше никогда не вернется, она поселится в деревне и навсегда забудет о Петербурге. Иногда она будет ездить в Италию, и постарается оставаться там подольше. Потом… потом у нее появятся дети, и она станет любить их и постарается стать самой мудрой и самой нежной матерью. У нее будет маленькая дочка со светлыми, как у Миши волосами, а сына она обязательно назовет Сашей, какое, однако, славное имя – Саша…
    – Натали! - знакомый голос словно разбудил ее и девушка вздрогнула.
    – Ваше… Высочество? - запинаясь, спросила Натали, не веря своим глазам. Что делал наследник Русского Престола в имении ее родителей, перед самой ее свадьбой?
    – Я приехал, - подходя ближе и комкая в руках дорожные перчатки, сказал Александр, – За вами…
    – Что? - только и смогла вымолвить княжна.
    – Я знаю, - перебил Александр, – Я знаю, что предложить вам больше, чем моя любовь не в моей власти, и я никогда не смогу назвать вас своей женой, но видит Бог!... видит Бог - повторил он, и подошел совсем близко, – Вся моя жизнь будет принадлежать только тебе.
    Наташа почувствовала, как Александр положил руки на ее плечи, как уткнулся головой в ее собранные волосы, и закрыла глаза.
    – Я знаю, что не имею права просить тебя ни о чем, - Александр зажмурился, – Я знаю, что ты никогда не согласишься стать моей…
    Непроизнесенное, пошлое слово повисло в воздухе и Александр, оторвавшись, поднял к себе ее лицо, – Но я не могу жить без тебя…
    Секунда длилась целую вечность, и ему показалось, что мир замер от его дерзости. Ей, княжне, дочери знатного дворянского рода, чью честь защищали веками самые смелые люди отечества! он смеет предлагать такое... Стать фавориткой! Любовницей…
    – Я тоже не могу жить без вас… - тихо ответила Наташа и всхлипнула, уткнувшись в воротник его пальто.
    Счастье невозможно удержать, его можно только почувствовать. Словно шампанское, оно сбивает с ног, и перехватывает дыхание, словно земля, оно дает опору и поддерживает и словно свет, оно необходимо, чтобы просто жить.
    – Мы обязательно поженимся, - прошептал Александр, обнимая девушку, – Пусть через двадцать, тридцать лет, но ты обязательно станешь моей женой. Обещаю.
    А ей не нужны были никакие признания, Наташа была просто счастлива.

    Конец.
    Уравнение с пятью неизвестными (шальная пуля Песчаной Эфы)

    Дуэль: СЕлена-Дея, 10.05.14, выстрел СЕлены
    Фендом: БН
    Жанр: мелодрама/драма
    Время: наше
    Пейринг: Вованна

    За окном накрапывал мелкий осенний дождичек. В такую погоду так и тянет укутаться в тёплый плед, забравшись с ногами на диван, читать любимую книжку и дремать в перерывах между главами. Хрупкая молодая женщина прислонилась лбом к оконной раме. Ей ничего не хочется – ни спать, ни читать. Женщина тяжело вздохнула. Ещё нет и десяти утра, а она уже устала… Ничего, скоро это пройдёт. Должно пройти.
    Анна подошла к платяному шкафу. В такой день, наверное, нужно надеть что-то особенное. Сделать это оказалось не так просто, потому что ей теперь мало что было в пору. Женщина без особого энтузиазма подвигала плечики и наконец остановила свой выбор на пепельно-розовом платье. Возможно, в нём она будет казаться не такой бледной… Переодевшись, Анна подошла к высокому зеркалу. Отражение не радовало: платье, которое ещё весной казалось сшитым для неё как на заказ, повисло на женщине бесформенной тряпкой. Но ничего не поделаешь. Придётся идти так…
    В просторной и светлой гостиной Марта Сергеевна с пятилетним внуком собирали пазл.
    - А вот и наша мама, - ласково пропела Марта Сергеевна, когда Анна появилась в дверях. – И куда же она у нас собралась? – поинтересовалась она с той же интонацией, но глаза смотрели строго.
    Анна постаралась улыбнуться.
    - Просто прогуляюсь. Я недолго, мам.
    - Дождалась бы Мишу, вместе бы сходили, - покачала головой женщина. – Да и дождь этот…
    - Ну какой дождь! Моросит слегка, зонтик открыть стыдно.
    - Вот ещё! Стыдно! Даже не надейся, что я выпущу тебя из дому без зонта!
    Но Анна уже не слушала, склонившись над малышом.
    - Ну и что вы с бабушкой делали? – спросила она с ласковой улыбкой.
    Андрюшенька что-то лопотал в ответ, а она ловила каждое словечко, совершенно не вникая в то, о чём он рассказывал, перебирая мягкие светлые волосики на его макушке и вдыхая их запах. Наконец, собравшись с духом, она поцеловала его в висок и на мгновение прижала к себе.
    - Хороший мой…
    Затем Анна отпустила сына и поспешила к выходу.
    - Анюта, что ты затеяла? Ну куда ты идёшь? – допытывалась Марта Сергеевна, едва не плача.
    - Я же сказала, прогуляться, - раздражённо оборвала её дочь и тут же раскаялась. – Прости, мамочка, я не хотела... Я недалеко, честное слово.
    Марта Сергеевна лишь вздохнула, когда Анна, поцеловав её в щёку, вышла из квартиры. Не случилось бы чего…
    В подъезде Анна прислонилась спиной к стене и закрыла глаза, собираясь с силами. Она, в самом деле, недалеко. И ненадолго. Сегодня она умрёт.

    Она слишком поздно обратилась к врачу. Слишком долго болезнь жгла её изнутри, а организм не давал особых поводов для беспокойства. Метастазы в лёгких… Хорошо, что мама не слышала. И Миша тоже… И не услышат. Возможно, им скажут потом. Только тогда это будет уже неважно.
    Анна вышла во двор и, подняв воротник пальто, зашагала в сторону любимой аллеи, где они когда-то гуляли с Мишей, а потом и с Андрюшей… Она приняла решение, едва за её спиной захлопнулась дверь кабинета онколога. Она не станет терзать тех, кого любит, мучительным, изматывающим ожиданием. Нужно сразу. Раз – и всё. Одним ударом. Легко сказать. Сделать сложнее. Что лучше? Таблетки? Распахнутое окно? А если не насмерть? А если Андрюшеньке скажут, что его мама сама… Оставалось одно.
    Сложнее всего было найти того, кто поможет ей выйти на нужного человека. Бывшая одногрупница Рада не задавала лишних вопросов. Её пронзительные, чёрные как уголь глаза, казалось, видели Анну насквозь. Брат Рады тоже был немногословен. Он лишь показал Анне номер телефона и комбинацию цифр, которую нужно назвать, после чего листок бумаги был отправлен в камин. Потом была встреча с курьером, передача фотографии в конверте, перевод денег на счёт. Всё, что оставила ей покойная бабушка, ушло на оплату заказа. Но оно того стоило…
    Женщина медленно шла по аллее, слушая, как тихо шуршат под ногами намокшие от дождя листья. Когда же, а? Силы таяли с каждым шагом. Она так долго не сможет…
    Между тем, с крыши одной из высоток сквозь оптический прицел за ней уже наблюдали внимательные серые глаза.

    Обычно он работал быстро. Дождался «объекта». Прицелился. Выстрелил. Поднялся. Ушёл. Сегодня что-то мешало. Он разглядывал её уже добрых пять минут, гадая, кому могла перейти дорогу эта кроха. Хотя… Не такая и кроха. Маленькая просто. Худенькая. А так вполне себе взрослая. Красивая даже. Глаза вот только… пустые, что ли? Мужчина вздрогнул и тряхнул головой. Что за чёрт! Отставить, Корф! Ещё на свидание её пригласи, романтик хренов!
    Ещё один взгляд через прицел.
    Выстрел.
    Женщина упала.
    1.

    - Убили! – истошно завопила какая-то тетка. Так визгливо, так громко, что услышал даже он. – Что же деется-то! Убили, убили!!
    Владимир отложил винторез, болезненно скривился. Он не любил снимать баб. Какова ирония – в его профессии это словосочетание имеет далеко не донжуанское значение.
    Бабы - они чаще жертвы. Надоевшая жена или любовница, или наследница… Кому перешла дорогу вот эта кукла с пустыми глазами и, быть может, такой же пустой душой? Мерзко.
    Бабы - они стервы, конечно, но он очень сомневался, что большинство из снятых им действительного этого заслуживали. Да, мужиков легче. Впрочем, он почти никогда не интересовался, кто его объект. Он никогда ничего не хотел знать. Зачем? Он не судья, он не Робин Гуд. Он просто делает свое дело. Он делает то, что умеет. Больше он не умеет ничего.
    Впрочем, лучше об этом не думать. Корф бесшумно заскользил по чердаку, уходя на другую крышу. Пыль и паутина самарских чердаков ничем не отличается от родных, питерских. В Москве, помнится, чердаки были к ним приветливее. Знал бы он тогда, кто на этих самых крышах бывает! Знал бы он тогда, кем станет он сам… Нет, тогда все было иначе. Бауманка, отцовские мечты о большой науке, любовь и такая настоящая жизнь.
    Он сам никогда не хотел быть ученым. Потом, много позже, был благодарен математике – за абсолютно точный расчет наперед, за то, что стал снайпером хай-класса, умеющим вычислить любую траекторию. Теперь ему это не нужно – цели в городе обычно просты. Хорошо, что сердце у отца не выдержало еще тогда, два года назад. Двадцать девятого сентября.
    Теперь ему вообще ничего не нужно. Владимир вообще все меньше понимал, зачем он живет. Все страшнее становилось засыпать каждый раз на новом месте одному, не нужному даже какой-нибудь захудалой кошатине, не то что человеческой душе.
    Негромко протопали берцы по наклонной жести, прыжок, даже не сказать, что сложный, – и он на другой крыше. Еще несколько переходов – и можно спускаться.
    Не хочется. Нужно. Иначе найдут.
    Вздохнув, он нырнул в ближайшее слуховое окно, а несколько минут спустя уже невозмутимо шел дворами к своей машине. Чистые ботинки, кожаная куртка, мрачный взгляд. Женские вздохи вслед и полное непонимание того, что этот инфернальный красавчик – снайпер. Профессиональный и безжалостный. Что тонкая длинная отметина на его щеке – не шрам от уличной драки, в которой он защищал честь дамы, и даже не память о спасении ребенка из горящего дома, а всего лишь след от оцарапавшего лицо ножа ангольского боевика, обещавшего отрезать ему голову. Холодная сталь прижалась тогда к его лицу, и кровь стекала с клинка куда-то вниз, и так легко стало умирать…
    Сырой осенний воздух, казалось, мешал закурить, но долгожданный огонек, наконец, осветил кончик сигареты. Блаженно втянув дым, Владимир Корф вспомнил – а ведь завтра у него юбилей.
    Два года назад, 27 сентября, он погиб. Сколько же грехов накопилось за эти два года! За жизнь не вымолить.
    Едва живого его выкупил из плена Сараб. Корф точно не знал, имя это или прозвище, а звероподобный араб никогда не снисходил до столь откровенного общения с ним. Когда Сараб озвучил свои условия, Владимир Корф пожалел, что не сгнил в яме у негров.
    Смешно быть проданным. Кто там крепостное право отменил? Солгал.
    Так он стал делать то, что умел. Единственное, что он умел делать хорошо – убивать. Мертвый по документам и душе, он был практически неуязвим. До такой степени, что однажды убрал и самого Сараба. Оказавшись свободным, он остался снайпером. Курьер работал исправно, сменив одного хозяина на десятки случайных и не очень заказов.
    Сейчас Владимира ждала встреча с этим самым курьером. Точнее, проверка ""почтового ящика"" – подоконника в одной из кафешек Питера.
    Они никогда друг друга не видели, но тем проще было работать. Все, что нужно – под подоконником, под которым никто никогда не убирает и за которым никто никогда не следит. В кафе, которое принадлежит человеку, который настолько умен, что не видит не только этой странной переписки, но и много чего другого, не менее интересного, происходящего в его заведении в строго определенное время.
    Корф каждый раз ходил по кругу. От конверта до конверта. Круг часто обрывался – под подоконником не было ни заказа, ни координат ячейки с деньгами. Тогда надо было чем-то себя занять до следующей недели. И чем чаще обрывался его круг, тем тоскливее становилась его жизнь.
    Сейчас его неприметное авто мчалось по трассе в сторону Питера. Курил много, радиоволна пела что-то тоскливое. Холодный ветер, выхватывающий дым из приоткрытого окна, иногда ударял по лицу. К черту сентиментальность. Корф сменил волну – заиграли африканские ритмы. Сплюнув в сердцах, он снова поискал частоту и остановился на чем-то классическом. ""Как в старом кино"", - подумал он и прибавил газу.
    За подоконником обнаружился конверт – координаты ячейки и новый заказ.
    ""Опять баба"", - с неудовольствием подумал Корф, рассматривая строгую молодую женщину, красивую и ухоженную. Фото было явно из личного архива. Значит, заказывал близкий. Даже интересно стало – за что? Вариантов не много. На душе стало противно. Может, он стареет, и ему пора завязывать? В оффшоре денег достаточно, только ему этого не надо. Что он будет делать? Валяться на песочке на Карибах? Через два дня сойдет с ума. Возвращаться ему не к кому, а было бы к кому – толку-то… Армия? После того, как она предала его тогда, в Анголе…
    … - Никак нет, товарищ полковник.
    - Старлей, ты в своем уме! Ты отказываешься выполнять приказ?
    - Так точно, товарищ полковник, - Владимир Корф выровнялся перед Бенкендорфом, подняв подборок выше, чем было нужно. Он и так смотрел на командира сверху вниз, а теперь к его взгляду добавилась гордыня.
    Бенкендорф в бессилии оскалился.
    - Ты – кадровый офицер. Ты обязан.
    - Вести солдат на бойню?! – первым не выдержал Владимир.
    - Ты – офицер, - повторил полковник.
    Лицо Корфа заледенело. Недрогнувшей рукой он сорвал погоны и бросил их под ноги Бенкендорфу.
    - Это трибунал.
    - Как скажете.
    После того, как он сорвал с себя погоны, его обходили стороной. Целых два дня. Два дня, пока командование решало, что делать с этим бешеным. Потом ему повезло – его утащили боевики. Много позже ему казалось, что это было не случайно. Впрочем, скорее всего, это было просто роковое совпадение…
    Владимир вновь посмотрел на фото и перевернул его. Первое слово отозвалось глупой мыслью, тотчас же отправленной на самое дно сознания. ""Анна Петровна Репнина"". Москва. И все данные, даже бегать не придется, рассчитывать, выслеживать. Скучно.
    Страницы: 1 2 3 След.
    Читают тему
    Ссылки на произведения наших авторов
    Сайт создан и поддерживается на благотвортельных началах Echo-Group