Уважаемые гости! Если вы оставляете комментарии на форуме, подписывайте ник. Безымянные комментарии будут удаляться!

Кофейня  Поиск  Лунное братство  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Регистрация
Войти  



 

Страницы: 1 2 3 След.
RSS

[ Закрыто ] Летний Альманах - 2016. "Ягодный вальс"



Вечерний день томителен и ласков.
Стада коров, качающих бока,
В сопровожденье маленьких подпасков
По берегам идут издалека.
Река, переливаясь под обрывом,
Все так же привлекательна на вид,
И небо в сочетании счастливом,
Обняв ее, ликует и горит.
Из облаков изваянные розы
Свиваются, волнуются и вдруг,
Меняя очертания и позы,
Уносятся на запад и на юг.


Николай Заболоцкий




Отзывы об Альманахе можно оставить здесь.
В создании Альманаха приняли участие

коллажисты:

Magica
Josh Holloway
Под маской нежности /БН/
Страсть /Чужестранка/
Твоё имя /БН/
Френк и Клэр Рендолл /Чужестранка/

Нюша
Осколки

райтеры:

Jina_Klelia
Единственная новелла о Пианисте

Jina_Klelia&Светлая
Если это любовь

Нюша
Осколки

СЕлена, Песчаная Эфа
Просто повесть

Татьянка
Письмо из Ярославля

Уралочка
Анна и... Президент
Моя Чусовая




Magica


Автор коллажей по БН и не только, принимает участие в оформлении и украшении форума. Пробует свои силы в качестве райтера и вполне успешно.

Josh Holloway

Под маской нежности

Страсть

Твоё имя

Френк и Клэр Рендолл


Нюша

Пишет фанфики по фендому ""Бедная Настя"". Публикуется в интернете с 2013 года.
Среди жанров преобладают мелодрама, драма, фарс, мистика, но автор находится в поиске себя и своего стиля.

Осколки


Jina_Klelia

Автор пишет ориджи и фанфики по фандомам "Сумерек", "Не родись красивой" и "БН". Работает с большой, средней и малой литературной формой. Пишет стихи. Иногда делает обложки к собственным историям.
Название: Единственная новелла о Пианисте
Серия: Про Лису
Автор: я
Пейринг: Пианист без Лисы не живет
Примечание: из всех собственных этот – самый родной.

Он так крепко сжимал ручку чемодана, что казалось, ничто на свете не заставит его пальцы разжаться. Чемодан тянул вниз, прибивал к полу, словно был наполнен всей горечью мира, но Пианисту было довольно его собственной горечи, которая пропитала каждую клетку тела, как алкоголь пропитывает организм пьяницы. Поднеси спичку к заспиртованному – всполохнёт. У Пианиста спичек не было. Были сигареты в кармане пальто, которые он зло сминал свободной ладонью. И погасший огненный шар в груди, который едва тлел теперь и все еще мешал дышать. Но не спички. Ни спичек, ни зажигалки, ни надежды. Никакой возможности вытравить изо рта привкус духов, который только добавлял горечи – он был ее частью. Вода не спасала, кофе пить времени не оставалось, сигарету прикурить не от чего – сам перегорел.
Поезд замедлял ход. Пианист напряженно вглядывался в окно, но обзор загораживала шляпа мужчины, стоявшего перед ним. Лиса часто говорила, что не знает никого выше собственного аккомпаниатора. Но люди носили шляпы и каблуки. А еще люди носили перчатки, дорогие пальто из серой шерстяной ткани и запросто устраивали на сгибах локтей ладони спутниц. Как этот, впереди, в узком коридоре вагона. Женщина возле него выглядела уставшей, но ухоженной. Несколько старше самого Пианиста. Ее лицо иногда мелькало перед глазами, когда она оборачивалась, ожидая остановки. Ее длинные ногти зачем-то царапали ткань рукава мужчины, издавая трещащий звук. И Пианист вслушивался в него, стараясь заглушить в голове грохот тормозящего состава. Так проще было верить, что вот сейчас, всего через пару минут он сойдет. Сойдет навсегда. И ничего никогда уже не будет. Они живы. Довольно.
Вагон тряхнуло. Он протяжно скрежетнул и, прежде чем замереть, жалобно заскулил.
Их всего трое было в коридоре. Остальные следовали дальше. Трое, выходивших здесь и сейчас. Среди них – он. Один билет, пунктом прибытия в котором значился Ренн. Такие же билеты были у Шляпы и Женщины с усталым лицом. Они как-то сразу, неожиданно сразу, едва состав стал, двинулись по коридору к выходу. И Пианист тоже. Ни минуты не замешкался. И даже не обернулся.
Поприветствовал проводника.
Легко спрыгнул со ступенек на перрон.
Вдохнул прохладный воздух с неуловимым запахом, какой бывает на провинциальных вокзалах, даже чистых. Сколько их было, этих вокзалов? Гастроли, война. Сама жизнь.
Потом отвлекся, расслышал, как Шляпа обратился к нему с вежливым «Хорошего дня!»
И, наконец, окликнул его:
- Месье, у вас спичек не найдется?
Спички нашлись в сумочке его спутницы. Мужчина не курил.
Когда губы Пианиста коснулись сигареты, а на языке стал ощущаться привкус табака, он с облегчением выдохнул. Франсуа Диздье 1911 года рождения перестал иметь значение давно. В тот день, когда сам Пианист бежал из шталага. Сейчас Франсуа Диздье, человек, обладавший его и только его лицом, последует за Лисой в ее изящном кожаном кисете в Брест. В то время, как он сам, живой и здоровый, сошел в Ренне.

*

Zweifarben Tücher,
Schnauzbart und Sterne
Herzen und küssen
Die Mädchen so gerne.


Если в мире что-то и было, то это голос. Ее голос. Не очень сильный. Оба знали, что не очень сильный. Слыхивали и сильнее. Но почему-то именно он пробирал до дрожи слушавших. Он влюблял в себя. Вызывал томление и желание. Сперва он, потом уже она. Будь она хромой уродиной, ее все равно любили бы. Но она была красива. И все, что было в ней, тоже вызывало томление и желание.
Пианист стоял в толпе военнопленных за проволокой, сжимая пальцами пуговицу формы. Ее острый край вдавливался в кожу. Но он намеренно сжимал ее все сильнее. Боли не было, а он хотел, чтобы было больно. Чтобы не стало сил смотреть на сцену, сколоченную из грубых досок, на которой пела и танцевала Лиса. Чтобы не стало сил любовался. Любить. И ненавидеть.
Аккомпаниатор был отвратителен. Раздражал ее. Пианист слишком хорошо знал этот взгляд, которым она могла уничтожить. Теперь этот взгляд был направлен на человека за инструментом. Несчастный! Он не представлял, с кем имеет дело!
Никто не представлял. Никто ничего про нее не понимал. Оказалось, что Пианисту тоже ведомо лишь то, что на поверхности.
- Французская подстилка для немецкого офицера, - негромко сказал Лионец.
Слова рассекли сбитый густой плотный воздух, с трудом доходя до сознания. Пианисту показалось, что слышно лишь потому, что на ухо. Но другие слышали тоже.
- Она и для тебя поет, - рассмеялся кто-то.
- В том-то и дело, что для меня она только поет. Самое интересное она покажет ему и наедине.
- Ну перепало бы тебе – а толку? Еле ходишь.
- У меня сломана одна нога. Остальное работает.
Лионец вернулся три недели назад из трудового отряда – после того, как свалился в канаву на заводе, где работал, его перелом кое-как залечивали в шталаге. Последнее время он занимался преимущественно тем, что пытался выжить.
Пианист не оборачивался к нему. Какой в том смысл? Они столько лет играли с Лисой вместе. Когда она хотела произвести впечатление на кого-то из тех, кто бывал на концертах, он чувствовал это безошибочно. Господи, он всю жизнь считал, что чувствует ее лучше, чем себя самого. А между тем… Ei warum? Ei darum! Ei warum? Ei darum! Ei bloß wegen dem Schingderassa, Bumderassa, Schingdara!
Закрыть бы уши ладонями. Да пальцы заняты. Пуговица оторвалась в тот момент, когда все его тело отозвалось на ее развеселое и одновременно сердитое глиссандо. Концерт окончен. Старая программа. Пианист на концертах никогда не позволял ей прикасаться к инструменту. Но эту песню завершал в точности так, как Лиса сейчас.
Его будто ударили. Обожгло волной ярости. А потом вдруг понял – эта ярость в нем. Огненным шаром, от которого не спастись. Иначе можно утратить рассудок. Это была Лиса. По ту сторону проволоки была Лиса.
Подхваченная руками солдат, улыбающаяся всем и только Генералу. Других улыбок Генерал не приемлет. Пианист не слышал, о чем говорили там – в ушах его все еще звенело, рыдало глиссандо. Он хотел уйти в барак, но велено было стоять. И, наверное, только ярость хранила его душу и сердце.
Если бы он мог ударить ее, он ударил бы. Чтобы она тоже очнулась, как очнулся он. Если для них все кончено, не начавшись, зачем она теперь самой себе не оставляет выхода, загоняя в тупик? Неужели не чувствует? Неужели сможет дышать после этого? Неужели люди за проволокой не превращают ее жизнь в кошмар? Неужели она не видит за этой проклятой проволокой его? Вцепиться бы в бездушное заграждение ногтями, выбить. Только бы она услышала его. Только бы узнала, что он здесь.
- Никогда еще не чувствовал себя большим посмешищем, - улыбался крупным ртом Лионец, перебивая отчаявшегося, уставшего, обессиленного, влюбленного солдата, бьющегося в теле Пианиста. Пианист стоял смирно. И ничем не отличался от прочих. Кроме того, что теперь не знал, как жить.
- Что? – негромко переспросил он.
Ответа не расслышал. Ворота открыли. И велели идти к помосту, где фотографировались немецкие солдаты с французской певицей. Лионец со своим костылем остался, весело махнув остальным рукой:
- Эй, кто-нибудь! Сделайте доброе дело – ущипните ее за задницу. Вместо меня!
Фотограф суетился, разводил людей. Лиса улыбалась.
А потом увидела Пианиста.
Это была минута совершенной тишины между ними. А он привык, что между ними всегда звучала музыка. Мир, состоявший из цветных картинок, продолжал свое беспощадное движение, пока Пианист смотрел на Лису. И пока Лиса еще видела Пианиста. Словно бы оба отпечатались на снимке. Навсегда. Такой она останется в нем. Таким он останется в ней.
Лиса снова улыбнулась и спросила Генерала:
- Как мне лучше встать?
В ответ раздался смех. Немец смотрел на нее, и сомнений не оставалось – она и в нем разбудила томление и желание, которые он непременно удовлетворит.
- Вы не меня, вы фотографа спрашивайте.
Как жаль, что в руках Пианиста была только пуговица.
- Твою ж мать, а если я попрошу фото на память, кто-нибудь удосужится мне его прислать? – скрежетнул зубами какой-то солдат за спиной.
Лиса была в центре. Вокруг ставили самых высоких.
«Какой длинный! У него колени под роялем хоть помещаются?» - это было первым, что услышал Пианист из ее уст, когда она пришла в кабаре, в котором он играл. Она была совсем девочкой, говорила громче, чем следовало. И изображала женщину, которой не была.
«Вот и узнаешь. Он будет тебе аккомпанировать!» - ответил тогда их хозяин, выходя из зала. И они остались вдвоем. Лиса улыбнулась ему. И Пианист безошибочно почувствовал, что никому и никогда она так больше не улыбнется. Потерял себя – найдя главное в ней. Хотя многие годы так и не понимал этого. Ничего не начиналось – было ли кончено? Была ли надежда хотя бы начать?
Лиса сидела на сцене, совсем рядом. Он ощущал тепло ее тела. И не слышал ее дыхания. Кажется, дышать она перестала. В то время, как он только и мог, что дышать. Ею.
- Тебе нужно прекратить столько курить, Лиса. Ты дважды чуть не сорвалась. Дважды.
Больше они не виделись. И он не вспоминал.
Пока однажды не встретил Генерала.

**
О том, что в шталаге содержится не самый плохой музыкант, Генерал узнал случайно, но довольно скоро после пленения Пианиста. Так тот избежал работы в трудовом отряде.
Надо признать, жизнь щадила его. Из Мадрида в Париж он уехал подростком, немного умевшим играть на гитаре. С несколькими песетами в кармане и безумным желанием добиться известности. Музыка была всем для него. Известным он не стал, зато избежал участи собственной семьи, от которой ему только и осталось, что имя. Которого теперь никто не помнит, потому незачем его называть.
Впрочем, в ту пору этого имени было достаточно для многого. И наравне с именем – внешности. Не заметить его в толпе было невозможно. Он знал это и пользовался этим. Чего бы он достиг в музыке, если бы на него не обращали внимания? Даже учиться его взяли лишь потому, что он понравился сестре Учителя. Черноволосый подросток с огромными светлыми глазами на смуглом лице, который ко всему оказался талантлив. Мадам говорила, что его пальцы – это дар Господа. Мадам, пожалуй, научила его куда большему, чем Учитель. Тот показал Пианисту, как заставлять звучать клавиши. Мадам показала, как заставлять звучать души. Если бы он мог не только воспроизводить написанное, но и создавать…
Он не умел.
И так и не научился этому. Пожалуй, есть вещи, которым научиться нельзя. Вещи простые, с которыми сталкиваешься каждый день. Прописные истины. Глухой не научится слышать. Слепой не научится видеть. Безногий не станет бежать. Бескрылый не сможет летать. Любить – если этого нет в сердце, не научишься тоже. Как и творить музыку.
Любить Пианист мог. Сочинять – нет.
Хотя не было дня, чтобы он не мучился теми звуками, что раздавались в его мыслях.
Хуже всего – это понимать, что больше никогда не сможешь играть легко, как раньше. Как было до войны. Как было с Лисой.
Потому что есть Генерал. Для которого теперь играл Пианист. Иметь при себе ручного музыканта – особенное удовольствие. Кто-то держит канареек.
Во всяком случае, немец любил музыку. И, что уж действительно было нелепо, Пианиста он считал едва ли не другом.
- Неужели, кроме артистов, некого было отправлять на войну? – однажды спросил его Генерал. Спросил, смеясь и забавляясь.
Смеясь и забавляясь, Пианист махнул рукой и ответил ему:
- Нет, боюсь, причиной того, что мы так быстро пали, послужило то, что слишком много артистов посчитали своим долгом взяться не за свое дело.
- Так вас много?
- Я музыкант, а не социолог, господин группенфюрер.
- Но понесло вас все же не туда. Играли бы сейчас в каком-нибудь оркестре. Можно было рискнуть. Но не с вашими военачальниками.
- Я не смею их судить, - немного сузив глаза, равнодушно ответил Пианист.
- Просто вы не бывали в трудовых отрядах, - усмехнулся Генерал напоследок.
Этот разговор состоялся за два дня до приезда французской певицы.
Пожалуй, верно было бы вспоминать в такой последовательности. Генерал–Лиса–Лионец. Но он помнил именно так. Сначала была Лиса. Потом все прочее.
Утром после концерта, который певица давала солдатам и пленным, он видел ее в последний раз. Она его нет. Но если накануне он желал, чтобы она видела и знала, то теперь жалел об этом. И смотрел у своего барака, как она выпорхнула из дома на холме, возвышавшемся в небольшом отдалении от сооружений, где жили французы. На ней было что-то яркое. Кажется, желтое, как то лето. Платье или костюм. Он не рассмотрел или не помнил. Слишком далеко и слишком давно. Может быть, даже цвет дорисовало впоследствии воображение. Следом на крыльце показался Генерал. В том, что оба улыбаются, Пианист ни минуты не сомневался. Почти чувствовал, как ее ладонь устраивается на подставленном сгибе локтя немца. Было и без того слишком жарко. Наверное, неприятно касаться чужого тела в такую жару. Генерал что-то сказал ей. И повел вниз, к воротам, где дожидались шофер и аккомпаниатор. Пианист подобрался и стал вглядываться до боли в глазах – у него будет несколько секунд. Всего лишь несколько секунд, когда она пройдет чуть ближе, по пути к автомобилю, чтобы рассмотреть ее получше. Нет, не костюм, не шляпку – лицо.
В последнее мгновение он сдался и отвернулся, заглянув внутрь барака. Все было окончено парой минут позже. Он не видел того, как Генерал целует ей руку. Не видел, как к ним спешит фотограф, протягивая ей конверт с фотографиями. Не видел и того, как она садится в машину. Услышал только, как раскрыли ворота, и как завелся двигатель. После этого стал считать секунды в обратном порядке. От десяти до нуля. И, лишь окончив, поднял глаза. Машина ехала прочь. И двое солдат уже тянули створки, чтобы закрыть ворота изнутри. Щель, соединявшая шталаг и ее, становилась все уже. Пока не лязгнул металл. Пока не громыхнул засов. Этот грохот отозвался в нем набатом. Вместо музыки. Чем не вступление к симфонии Пианиста?
И только вечером, когда пианино вернули в дом Генерала со сцены, где оно простояло почти сутки, Пианист снова оказался с тем, кто считал его другом.
Странно было прикасаться пальцами к клавишам, которых только накануне касались руки Лисы. Еще более странно – лица людей вокруг. Знакомые лица, к которым он почти привык, ведь жизнь неизменно щадила его. Сейчас лица казались бледными масками, которые надевают на голову убийцы, чтобы остаться неузнанными.
Гостиная была маленькой. Несколько стульев вокруг обеденного стола. Но того довольно. Дисциплина среди офицеров в лагере казалась железной, если не знать, что оставалось внутри домика на пригорке. Четверо мужчин. Три женщины. Вечеринка во чреве разлагающейся Франции. Отвратительно было думать, что четвертой женщиной по сути была Лиса. Они разминулись во времени.
А Генерал в эту игру нынче не играл – был задумчив и молчалив. После ужина оказался возле Пианиста. Присел на кресло, откинул голову назад, прикрыл глаза и слушал. Прошло немало минут прежде, чем он разомкнул тонкие губы и с грустной улыбкой сказал:
- Послушайте, я писал о вас начальству. Несправедливо, что вы здесь. Мне бы хотелось помочь.
Пальцы Пианиста зависли в миллиметре от клавиш, но на Генерала он не смотрел.
- К чему утруждать себя? Когда это будет возможно, освободят. Значит, сейчас невозможно.
- Не мне объяснять вам, что это невозможно в ближайшее время.
- Но кого-то же возвращают.
- Кого-то… не с вашими цыганскими корнями. Играйте! Что же вы замолчали?
Пианист чуть заметно улыбнулся и вернулся к клавишам. Генерал закурил. И продолжил:
- В конце концов, формируют небольшие оркестры для поднятия духа наших солдат. Вы могли бы…
- С моими цыганскими корнями играть немцам?
- Мне же играете.
- Вы необыкновенно добры, господин группенфюрер.
- Неважно. Я про солдат так сказал… Если все получится, вернетесь в Париж, устроитесь в оркестр. И будете помнить, что однажды вам помог немец.
- Да уж, не забуду, - усмехнулся Пианист.
Это он помнил.
Человеческая память – величайшая ошибка природы! Она не позволяет дышать полной грудью. Она нагружает спину неподъемной тяжестью. А мысли и сны наполняет кошмарами. Впрочем, ошибка – сказано громко и нелепо. Быть может, замысел Творца?
И все же Пианист склонялся к мысли об ошибке. Создатель карающий ему был так же мало интересен, как и причины и следствия войн. Он просто знал, что никогда не позволит немцу себе помочь. Правильное и неправильное он различал лучше прочего.
Лионец тоже помнил многое. И, в отличие от Пианиста, забывать не хотел. Избиение у канавы, куда он упал, сломав ногу – особенно. Лучше всего запомнилась грязь, в которую он окунулся физиономией. И мелкий влажный щебень, расцарапавший щеку и ладони. За 70 рейхспфеннингов в день.
- Говори, - едва слышно шепнул Пианист, найдя Лионца в бараке, куда пришел из дома Генерала.
Было темно. Тяжелый и неизбывный запах фекалий из траншей не исчезал даже ночью. Первые несколько дней в шталаге Пианиста рвало от этого запаха. Сейчас привык.
- Завтра осмотр, - прошептал Лионец. – Из города к нашим фельдшерам кого-то привезут. И будет автомобиль. Целых два часа у ворот.
- Посреди дня?
- В карауле Одо. Оглушишь его, пока я доковыляю.
- Пристрелят, не успеем за ворота выехать.
- За ворота – успеем. А дальше… Тебе не плевать?
Пианисту было плевать. Лишь бы за ворота.
Он знал, что иначе никогда уже не избавится от кошмара, стоявшего перед глазами – узкая щель, за которой исчезал мир Лисы.
Месяцы спустя это видение уже не мучило. Пианисту начинало казаться, что забвение все же приходит однажды, затягивая тонкой коркой то, что кровоточит.
Он верил, что забыл. Пока однажды не встретил Генерала.

***
Однажды Пианист встретил Генерала.
Это случилось в Тюле, полном летящей под солнцем искрящейся паутины. Если не видеть среди почти игрушечных улиц с игрушечными домами вполне себе настоящих солдат, то можно было подумать, что и нет никакой войны. Что это игрушечный город розовощекого карапуза, который создал целый мир согласно своему разумению.
Пианист удивлялся себе – как это еще хватает у него времени различать в воздухе паутинку? Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь густые ветви деревьев. Удивительные золотистые пятна, разбрасываемые ими по стенам и дороге. Лицо молоденькой девушки с крупной родинкой у виска, хмуро глядевшей на него из-под бровей. Следуя странному для него порыву, он подмигнул ей, а она дернула плечиком и скрылась за углом комендатуры.
Только сумасшедший с фальшивыми документами может сторожить машину у комендатуры, полной немецких офицеров. С его возрастом, с его внешностью, с его прошлым. Но странное дело – чем больше он рисковал, тем сильнее ему везло. Жизнь щадила его. Может быть, вместо его семьи, которой давно уже не было? Порой ему казалось, что гибель матери, отца, братьев и сестер – жертва его собственному благополучию. Будто бы то, что должно было распределяться между всеми ними, досталось только ему.
Он получил незаслуженно много, никогда не довольствуясь полумерами. И в то же самое время он не имел главного. Смутного, неясного, недостижимого.
Тем более странно было смотреть, как летит паутинка в индейское лето, и испытывать мимолетное счастье. Счастье единственного мгновения за шаг до пропасти.
Офицер, на ходу надевая фуражку, спустился по ступенькам с крыльца.
Пианист вжался в стену, глядя, как он садится в подъехавший кюбельваген.
Человек, следовавший за офицером, был заботой Пианиста. Пальцы его чувствительности не утратили. Они скользили по курку, и он ощущал каждый миллиметр этого скольжения к смерти, как до этого ощущал жизнь.
Меньше секунды до прозвучавшего выстрела.
После него он уже сидел в автомобиле с другой стороны от Генерала.
- Ты? – опешив, спросил пойманный.
- Я.
Лионец за рулем едва слышно выругался и рванул с места, даже не оглядываясь на высыпавших из комендатуры фрицев.
- Зря. Вас остановят на ближайшем посту, - проговорил немец.
- Это составит для них проблему, господин группенфюрер, - негромко ответил Могильщик, ткнув пистолетом в бок Генерала. – Вы же хотите жить.
Жажда жизни всегда борется с чувством долга. Это нормально. Еще более нормально, когда жизнь перевешивает.
Генерала было достаточно просто на время вывести из игры. Об этом знали все. Это отсрочило бы ненадолго конвоирование нескольких десятков жителей Тюля в лагерь. Группа Лионца работала над их освобождением в ближайшие сутки. Сам Лионец покусился на более крупную рыбу. Однажды за это он получит лейтенантские погоны. Но до того времени оставалось еще много месяцев.
- Рекомендую вам пригнуться, - хладнокровно бросил Лионец, словно бы визг тормозов был сущей безделицей. – За нами погоня.
- Они не будут стрелять, - не менее холодно отозвался Генерал. – Пока есть вероятность попасть в меня, они огонь не откроют.
Пианист обернулся назад, почти ничего не видя. Расплывчатые картинки мелькали перед глазами слишком быстро, чтобы успевать соображать. Ему всегда недоставало реакции Лионца и собранности Могильщика. Все, что он мог, это стоять под окнами комендатуры на виду у всех и стрелять в адъютанта Генерала. И при этом не попасться. Всего лишь потому, что он не думал. Не давал себе времени думать. Зато был склонен к драматическим эффектам.
Они гнали за город, прекрасно понимая, что миновать пост на выезде им поможет только чудо. Пространство сужалось от настигавших их мотоциклистов до той отметки, где их непременно остановят, внутри коридора из тесных улиц Тюля.
Иногда положено случаться и чудесам. Генерал хотел жить.
- Оторвитесь от них, - глухо сказал он. – Сверните на рю Сен-Мартен. Если повезет, они будут гнать по де ля Баррьер. Выскочим на северо-востоке, у леса. На посту я… покажу свои документы. Вы сможете выбраться.
Лионец только сплюнул. Но сделал в точности, как приказал Генерал. Самое удивительное заключалось в том, что Генерал именно приказал. Не больше и не меньше. Несмотря на глухой голос и равнодушный тон.
Несколько секунд Лионец выиграл в этой погоне.
Эти несколько секунд и решили жизнь.
Один поворот, и узкий сокращающийся коридор исчез.
Они вынырнули на другой улице. И прошли другой пост.
Уже потом, когда Пианист спросил связанного Генерала, с чего тот решил, что мотоциклисты погонят на юго-запад, тот только рассмеялся: «Что же вы думали? Мы не знаем, что там ваша группа? Ее уничтожение – вопрос нескольких дней. И нескольких сотен человек из тех, кто вам помогали». Сотен. Тысяч. Миллионов. Какая разница?
Пианист вдыхал и выдыхал воздух, когда их остановили. Вдыхал и выдыхал его, когда Генерал сунул руку в карман, вынимая удостоверение. Вдыхал и выдыхал, когда протягивал его постовому. Дышать он перестал, когда Генерал наклонился, чтобы подобрать из-под ног выроненную… карточку.
Еще одна секунда, решившая жизнь. С фотографии, которую Генерал приложил к удостоверению и снова сунул в карман – у сердца, сверкнула улыбкой Лиса.
- Можете проезжать, - сказал постовой, вытянувшись в струну.
И Пианист, чувствуя страшное жжение где-то в груди, вдруг подумал, что это оттого, что он не дышит. Осторожно втянул носом воздух. Жжение не стало меньше. Зато понял – это та самая фотография, на которой Лиса вдвоем с Генералом. Он все еще помнил, как они уходили куда-то в сторону с фотографом после того, как был отдан приказ увести пленных. Оказывается, помнил. Оказывается, не забыл.
Несколькими часами позднее кюбельваген был сожжен на берегу Корреза далеко от города.
- С вашей стороны это месть? – спросил его Генерал в один из тех дней, когда они следовали вчетвером на запад, куда вел их Лионец.
- Месть слишком мелко, - с улыбкой ответил Пианист. – Мне нравится слово «возмездие».
- Громко и витиевато. Не для нас с вами.
- Отчего нет?
- Мое имя, если и упомянут, то в связи с бесславным пленом, провалом порученного задания и гибелью. Ваше, боюсь, тоже предадут забвению. Согласились бы на мои условия, играли бы сейчас где-то. А вместо этого торчите в канаве, теряете время. И мы оба с вами понимаем, чем это все закончится.
- Вас передадут британцам, - отрезал Пианист. – В этом все заинтересованы.
Спустя несколько дней Лионец застрелил Генерала.
Приговора никто не выносил. Суда не было. И никто не думал о том, что сам Лионец питает к Генералу нечто сродни ненависти – лагерный паек и сломанная нога не располагают к сочувствию. Но выстрел был сделан не из мести и не во имя возмездия. Попытка к бегству. Лионец сначала выстрелил, потом уже подумал. Евреев из Тюля вывезли в положенный срок и без Генерала. Группа Лионца освободила их уже в пути и переправила в горный район, где проще было их укрывать. Но в июне 1944 года, вскоре после высадки союзников в Нормандии, группа Лионца была уничтожена. Их связь с Пианистом оборвалась задолго до этого. Он тоже ушел на юго-запад.
И больше уже не мог забыть.

Запах сигаретного дыма и привкус табака слизывали с языка вкус и аромат ее духов.
Будто вытравливали ее из его тела. Следы физического соприкосновения позже смоются в горячей ванне, которая ждет его в гостинице. Но забыть уже будет нельзя. Пианист никогда и не забывал, обманывая себя. Даже считая ее шлюхой, продавшей себя врагу, он всегда цеплялся за ее взгляд на фотографии с Генералом. Почему-то ему казалось, что оттуда она смотрит на него.
Фотография все еще лежала в бумажнике. Он согнул ее так, что немец оказался с другой стороны. Отрезать его совсем не решился. Пианист почти никогда не доставал этого снимка – к чему? Он и так, едва закрывал глаза, ясно видел ее лицо.
Он и так… был наполнен ею. Она продолжала жить с ним все эти годы. После шталага – в особенности. Наверное, именно тогда он застыл – одеревенел. Не пускал в себя никаких чувств. Потому что, если бы начал чувствовать, его бы не стало. Как всякое живое существо, Пианист боялся боли. Душевной более, чем физической.
Теперь он знал правду.
Знал, для чего: для чего Генерал, для чего все… И от этого на какое-то мгновение стало по-настоящему страшно. От этого и от вопроса «а если бы…»
Если бы можно было все изменить?
Если бы не плен.
Если бы не война.
Если бы не его молчание.
Если бы не ее отвага.
Странное и страшное осознание, что это она спасала его… в каждом из тех людей на коллективном фото с французскими военнопленными, которые наверняка получили такие же удостоверения, как удостоверение Франсуа Диздье – в каждом из них она спасала его. Даже когда сама не догадывалась об этом.
Если бы не этот проклятый поезд, который увозил ее в Брест!
Если бы не эта чертова сигарета, кончик которой едва тлел!
Если бы он ее не любил!
Холодный рассветный воздух на вокзале, когда весь мир был подернут сиреневым полумраком их нового расставания, прояснял мысли.
Пианист любил Лису. Прежде этого казалось недостаточно. Теперь только это еще и оставалось, когда слетела вся шелуха.
Но было еще кое-что, что только в это утро ворвалось в его мысли, разрушая все барьеры памяти и обстоятельств.
Удивительное открытие: Пианист не жил без Лисы. Ни минуты не отделяя ее от себя. Никогда. Словно оставляя ее внутри, изнанкой, не произнося имени, не видя годами… Иначе давно бы прошло. А не проходило. Всю жизнь таилось в ошметках души, на закоулках сознания, искаженными тенями в душных барах, где приходилось играть. Мешая во всем. И при этом спасая раз за разом.
Все его хваленое везение – чтобы встретить ее сейчас. Чтобы встречать ее: в кабаре, на сцене, в «Томном еноте», в шталаге, в поезде. Раз за разом. Чтобы одна из встреч оказалась той самой. Чтобы, наконец, понять, что он может все изменить. В его силах все изменить.
Ждала ли Лиса?
Гудок поезда и грохот от вагона заставили Пианиста очнуться. Он вздрогнул и обернулся к проводнику, убиравшему лестницу.
- Передумали? – спросил тот, когда Пианист жестом попросил обождать.
- Рано вышел, - отмахнулся он.
Хотя в действительности и сам прекрасно понимал, что опаздывал. Везде и всегда. Кого в том винить?
Он прошел узким коридором к ее купе, которое покинул несколькими минутами ранее, продолжая сжимать в руке ручку чемодана. Тот все так же прибивал к земле тяжестью горечи.
Выпустил ее он только тогда, когда увидел Лису. С безумными перепуганными глазами она мчалась по коридору. Мчалась к нему. Мчалась за ним. Чемодан глухо ударился о ковер на полу, но этого Пианист уже не слышал. Он вцепился пальцами в ее тонкие плечи и прохрипел, задыхаясь:
- Ты сумасшедшая! Я всегда знал, что в тебе ума не больше, чем у курицы. Но даже мне не приходило в голову, что все настолько плохо! Вообразила себя Матой Хари? Или кем там еще? Чем, кроме подделки удостоверений, ты еще занималась, идиотка?
Она молчала. Лишь пальцы ее судорожно цеплялись за ткань пальто, да плечи тряслись от несдерживаемых рыданий. Пианист чертыхнулся. Прижал Лису к себе еще крепче, чуть приподнял над полом, перешагнул через чемодан и затащил ее в купе. Дверь за ними плотно закрылась. И только чемодан сиротливо остался валяться в коридоре до следующей станции, когда проводник стал разыскивать его владельца.


Jina_Klelia



Светлая

Пишет в фандоме БН, а также ориджи. Активный участник ролевых игр и любого кипиша на форуме. Не привлекалась. Не состоит.
Название: Если это любовь
Авторы: Светлая&Jina_Klelia
Фандом: оридж
Жанр: лирическая кумедія-2
Герои: юрисконсульт и машинистка
Время и место: конец раннего Брежнева (1972 год), Одесса
Примечание 1: оно само
Примечание 2: вот от этих не особо ожидали, честно!
Примечание 3: все имена и фамилии вымышленные, любые совпадения случайны
Примечание 4: Лето, море, любовь и… основные принципы комсомола.

… о равенстве в здоровой советской семье… и про клубничное варенье


- Не понимаю. Я не понимаю. Вот уже который месяц думаю и совсем не понимаю, как Паша мог жениться на той девице. Нет, я, конечно, помню, что все профессии важны, и что у нас все равны, и какая разница, что у нее нет образования, и разговаривает она на каком-то странном языке. Но ты мне ответь, вот ответь мне, Николаша, ты веришь в то, что он ее любит? После того, что у него было с Татьяной? Ты помнишь, как он убивался? Я даже боялась, как бы он чего с собой не сделал. Но тогда это было объяснимо. Танечка – девушка видная, умница, красавица! С ней и поговорить можно, и людям показать не стыдно. А с Пашей как они смотрелись рядом – словно созданы друг для друга. Две половинки. И что в итоге? Вот это пушистое в розовом платьице? Я уж думала, она беременная. Ну, думаю, куда ж деваться. Так ведь нет! И чем только была занята его голова? Вот у Танюши родной дядя в обкоме партии не последний пост занимает, это было бы так полезно для Паши. Но вместо этого у него тесть – механик колхозного гаража!
Изольда Игнатьевна устало выдохнула и обмахнулась веером. Вечер был жаркий, безветренный и влажный. В автомобиле это чувствовалось вдвойне.
Николай Васильевич (нет, не Гоголь – Горский), профессор кафедры французского языка и литературы Одесского педа, уныло взглянул на часы, покрепче взялся за руль, вгляделся в дорогу перед собой. И медленно, нравоучительным тоном, будто читал лекцию своим студентам, заговорил:
- Хорошо. Изволь по порядку, хотя говорено это было уже десятки раз. Павел никогда никого из нас не слушал. Он всегда был самостоятельной личностью, и мы с тобой принимали это. Он решил идти на юридический, и это было только его решение, на которое я не влиял. Весь этот его комсомол – мое мнение ты знаешь, как никто другой. Эту бы энергию да в созидание! Татьяна… Вей зе мир! Что ты все вздыхаешь по Татьяне? Никто ее таки не просил замуж в девятнадцать лет выскакивать. То, что она не дождалась Павла из армии – это тоже только ее решение. По-твоему что? Если у нее там не сложилось, он должен был все простить и принять ее обратно? Иногда мне кажется, что ты забываешь, что это Паша – твой сын, а не Татьяна – дочь.
Он перевел дыхание и снова посмотрел, как стрелка на часах медленно движется по циферблату.
- Теперь что до Лизы. Он на ней, на минуточку, женился. Горские женятся один раз. Это ты тоже знаешь. И тебе придется принять его брак. Не думаю, что это сложно, учитывая, что мы живем в разных городах.
- А могли бы в одном! – в сердцах воскликнула Изольда Игнатьевна и обреченно махнула рукой, на которой возмущенно звякнули браслеты. – Как же ты не понимаешь? Вот и Павел весь в тебя! Ничего слушать не желаете. Танечка ведь извинялась потом. Ну ошиблась девочка, с кем не бывает. Но ведь осознала. Сколько слез она пролила! Так вы ж, Горские, упертые, как… сам знаешь кто!
- Знаю, знаю, - улыбнулся Николай Васильевич. – А еще знаю, что как Пашка на заводе не последнюю должность занял, как заводской комитет комсомола возглавил, как квартиру ему дали, так сразу и осознала все твоя Танька.
- Ну конечно, - ворчливо протянула супруга, - просто ты вареники у свахи уплетал так, что за ушами трещало! Потому и невестка тебе хорошая. Да ну вас!
Изольда Игнатьевна обиженно поджала губы. Потом достала из сумочки пудру-компакт и придирчиво оглядела лицо, отразившееся в зеркальце. Осталась довольна. Выглядела она, несмотря на маячившую на горизонте пенсию, еще очень даже… презентабельно. Короткая стрижка ее определенно молодила. Редкую седину подкрашивала хной, что шло к ее смугловатой коже. А высокие скулы, все еще пухлые губы и раскосые, почти черные глаза отвлекали от появившихся морщинок вокруг этих самых глаз.
Она улыбнулась, поправила пальцами челку, громко щелкнула пудреницей и, небрежно отправляя ее в сумку, спросила:
- Ну скоро уже этот поезд?
- В 20:14 по расписанию, через 8 минут, - ответил Николай Васильевич и остановил автомобиль у здания железнодорожного вокзала. – Кстати, у твоей матушки вареники тоже сказка были.
С этими словами он вышел из машины, обошел ее, открыл дверцу и подал руку жене.
- Ты меня сейчас обидел, Николаша. Очень обидел. Но хотя бы теперь, на склоне лет, я узнала, что ты женился на мне из-за сказочности вареников моей матушки, - трагично заявила Изольда Игнатьевна, вложила свои пальцы в ладонь мужа и, крепко ухватив ее, также покинула салон автомобиля.
Он же наклонился, нежно поцеловал ее руку и сказал:
- Это была страшная тайна, которую ты не должна была знать. Но оставлять меня после тридцатилетнего брака уже поздновато, не находишь?
- Вот на это даже не надейся! – Изольда улыбнулась, от чего стала выглядеть еще лет на десять моложе, взяла мужа под руку и мечтательно протянула: - Идем встречать нашего непутевого сына с нашей удивительной невесткой. И дернул же тебя черт их пригласить!
- Семья должна быть сплоченной, - пожал плечами Николай Васильевич.
Поезд опаздывал. Минут на пятнадцать точно.
И Лизка, выглядывая в окошко, вздыхала не менее тяжело, чем несколькими минутами ранее ее свекровь. Она бы растянула эти пятнадцать минут еще часов на пятнадцать. Удивительных родителей своего удивительного мужа она боялась, как огня. Было в них что-то недосягаемое. А машинистке комитета комсомола сутисковского завода «Автоэлектроаппаратура» - тем более. Она собственного мужа перестала по имени-отчеству называть только после того, как он после свадьбы провел с ней обстоятельную беседу по этому поводу.
Теперь она периодически косилась на свое отражение на стекле и думала, что, может быть, зря подстриглась. Скажут еще, что селючка под городскую заделалась. А рожа все равно сельская.
- Довго ще? – спросила она своего ненаглядного супруга, сидевшего рядом.
- Скоро будем, - ответил Павел и поднялся, чтобы стащить с полки чемодан.
Потом снова присел рядом с Лизой, обнял ее за плечи и негромко проговорил:
- Ты, главное, не переживай. Все хорошо будет. У нас на даче славно, вот увидишь. И море рядом. Будем с тобой на пляж каждый день ходить.
- А сьогодні вже нє? – чуть оживилась Лизка. – Не вийде?
- Ну, если только на луну посмотреть, - рассмеялся Горский.
- Ой, я шось не подумала, - улыбнулась Лизка. – Паш, а ти банку з клубнікой не забув, га? Цей год не варення – казка вийшло!
- Как я мог ее забыть, если ты сама ее в чемодан упаковала? Отцу вручишь – он сладкое любит.
- А Ізольда Ігнатівна шо любе?
- Мясо, - усмехнулся Павел.
- О! То я можу таких котлєт наробить! Ну ти ж знаєш, які в мене котлєти, Паш!
- Нет, Лиз, готовить ты не будешь, - ответил Павел. – Мы едем в отпуск! Отдыхать! Да и мама привыкла к тому, что Ольга Степановна готовит. Это наша домработница с незапамятных времен.
- А шо я буду дєлать? – Лизка изумленно воззрилась на своего супруга, привычно уже почувствовала, что сердце в груди забилось чаще от одного взгляда на него, но тут же ринулась в бой: - Нє, то не діло! Ти хочеш, шоб я зі скуки померла? В вас хоч огород на дачі є?
- Лиза, - сдержанно заговорил Павел, из последних сил стараясь не рассмеяться. Слишком ярко он представил себе картину, как поутру Лиза копает грядки под помидоры среди материных роз. – Лиза! Для того, чтобы ты не умерла со скуки, у тебя есть я! Тебе мало?
Вся беда в том, что Лизка уверена была – ей много. Павла Николаевича Горского – для нее слишком много. Влюбленная в него с первого рабочего дня, она шесть лет пыталась его покорить, как трактора покорили целину. Или как если бы получилось повернуть сибирские реки вспять. А теперь, когда покорила… кстати, весьма неуклюже и как-то неубедительно, никак не могла понять – и за что ей, Лизке Довгорученко, такое счастье. Ведь смирилась давно, что он – птица совсем другого полета. Потому что это только так говорят, что в Советском Союзе все равны. Но на поверку выходит, что он – юрисконсульт из интеллигентной семьи, а она – только что пишет без ошибок. И то не всегда.
Нет, они хорошо жили. Восемь месяцев уже. Но мысль о том, что Павел вот-вот опомнится, одумается, нет-нет, да и лезла в голову. А теперь еще эта дача, будь она неладна! Ей бы хоть слово понять, что они там между собой говорить будут! Папаша-профессор, мамаша – дочь композитора, Паша… Паша – солнце на ее жизненном небосклоне!
Лизка улыбнулась и, надеясь, что ее голос звучит достаточно беззаботно, ответила:
- Ну і шо ми будемо робити?
- Мы… - Горский обнял Лизу крепче и принялся рассказывать, - будем валяться на пляже, купаться в море, ездить в город. Жаль, театры закрыты, но мы будем гулять. По улицам, в парках. Машину у отца возьмем и куда-нибудь съездим. Не переживай, еще отпуска не хватит…
В этот момент поезд скрипнул тормозами в последний раз, дернулся и встал, как вкопанный.
- Вот и приехали! - улыбнулся Павел.
- Ой, мамо, - пробормотала Лизка и схватилась за сумку.
- Мама наверняка уже здесь, - улыбнулся Павел.
Он забрал у Лизы сумку, взял чемодан и уверенно пошел к выходу, заметив краем глаза родителей, спешащих по перрону.
Когда они показались на подножке вагона, отец расплылся в улыбке и махнул детям рукой. Лиза стояла за спиной Павла. В сдержанном бежевом платье с белым воротничком и неожиданно подстриженная почти точно, как ее свекровь. Может, только чуть-чуть длиннее. От завивки, произведшей впечатление на свадьбе, не осталось и следа. Он повернул голову к супруге и сказал:
- Видишь, не все так плохо!
- Вот это и подозрительно, - отозвалась Изольда Игнатьевна, любезно улыбаясь детям.
- Привет, родители! – весело сказал Павел. Поцеловал мать, пожал руку отцу и притянул поближе жену.
- Здрастуйте, мамо, тату! – выпалила Лизка, жизнерадостно улыбаясь родителям, и затараторила: - А ми якось насилу доїхали. Та й в поїзді так жарко, прям пекло було. А ви тута як? Я вам варення везу! Клубніка. Паша сказав, ви любите. Я б і огурці взяла, та з цього урожаю іще нічого не закрили. Ну то може ви самі приїдете до нас осінню, га?
- Лучше вы к нам… - вымолвила «мамо», удерживая на лице улыбку и усиленно обмахиваясь веером. – Вот на следующий год приедете – и привезете.
- Та на той год вони вже несвіжі будуть! Всю зиму простоять!
- Ну… настоятся, выдержатся… или что там. Лиза! Неважно все это на самом деле. Мы и без них, без огурцов вам… рады.
- Правда? – не веря своим ушам, спросила Лизка.
- Правда! – громогласно заявил профессор Горский. – Паш, машина у вокзала, пошли.

… о пользе образования и моральном облике секретаря комсомольской ячейки


Павел Николаевич Горский в первый же час пребывания под родительским кровом умудрился потерять собственную жену. Дело было в том, что вернувшись из душа, он не нашел ее в комнате, где она собиралась распаковать вещи. Впрочем, свежая рубашка и брюки висели на спинке стула.
Павел отправился на поиски. Во дворе и на веранде Лизы не было. Он тихонько заглянул в гостиную и улыбнулся привычной картине: мама что-то наигрывала на фортепиано, отец сосредоточенно смотрел на шахматную доску. Они были только вдвоем.
Пропажа обнаружилась спустя еще пять минут на кухне.
- Ну Ольга Степанівна, тьоть Оль, ну шо ви все сама да сама! – увещевала Лизка домработницу. – Я ж допоможу! Може, порізати чогось? Га? Чи в мене рук нема?
- Лиза, - позвал Горский, - у нашей Ольги Степановны на кухне абсолютная монархия. Давай не будем ей мешать, - он протянул жене руку. – Идем к родителям.
- А ми будемо строїть комунізм. Да, тьоть Оль? – упрямо спросила Лизка. – Ну їх, тих буржуїв!
- Спасибо, Лизавета… - Ольга Степановна, женщина преклонного возраста, в опрятном переднике и шишом седых волос на затылке, вопросительно глянула на Лизу.
- Петровна, - подсказал Павел.
- Лизавета Петровна, - кивнула домработница и неопределенно махнула рукой: - Вы уж коммунизм стройте там. А мы здесь по старинке, по-привычному.
Лиза обреченно вздохнула. Все, что угодно, лишь бы подольше не показываться на глаза Горским-старшим. Но тут даже домработница против нее!
- Ну… як хочете, - сказала она и снова широко улыбнулась. – Як заморитесь, зовіть!
- Идем! – повторил Павел, щекотнул подошедшую Лизу за бок и шепнул: - Признавайся, родителей боишься?
- Ще чого! – возмутилась Лизка, убирая в сторону его руку – еще не хватало при посторонних. – Пошли!
И с этими словами она решительно двинулась в гостиную.
Так они и зашли – воинственная Лиза впереди, улыбающийся Павел сзади. Изольда Игнатьевна на минуту прервала пассаж и взглянула на детей.
- Как вам дом, Лиза? – спросила она с нотками дружелюбия в голосе.
- Красіво! Дуже! – искренно ответила Лизка. Справедливости ради, дача Горских была едва ли не больше того дома, где сама Лизка выросла. Да и наличие фортепиано впечатляло. Пожалуй, больше всего остального. – З таким домом ніяка квартіра не нужна! Можно жить, якщо ще огород є. Ви мені потім покажете ваші грядки?
Ответом ей послужили странный горловой звук, приоткрытый рот свекрови и голос Павла:
- Я обязательно покажу тебе клумбы, которые здесь имеются. Завтра днем.
Сообразив, что сказала что-то не то, Лизка, вздернув подбородок, чтобы никто ни за что не догадался, что она растеряна, направилась к креслу возле свекра.
- К слову, я таки не прочь заиметь пару грядок с огурцами, - подал голос Николай Васильевич, по всей видимости, обращаясь к супруге и не отрывая взгляда от шахматной доски. – А вы, Лиза, что-нибудь в них понимаете?
- Ну так, нємножко… - пролепетала Лиза. - В мене більше мама… Я працюю на заводі.
- Мы помним, Лиза, что вы работаете на заводе. Уж который год в машинистках… - будто невзначай бросила Изольда Игнатьевна.
- Мама! – сердито сказал Павел.
- Неужели что-то изменилось? – удивленно спросила она.
- Не машинистка, а секретарь. И что плохого в этой профессии?
- Ничего, но за это время можно было уже окончить институт! – заявила Изольда Игнатьевна и демонстративно заиграла что-то пафосно-печальное.
- А я буду поступать! – трагично воскликнула Лизка, досадуя на себя, что когда-то не прислушалась к советам Катьки Писаренчихи. – Ми від вас повернемось, і в Вінницький пєдінститут піду. На заочне.
- Разумеется, пойдете, - улыбнулся Николай Васильевич. – К слову, Изольда Игнатьевна и сама получила свое верхнее образование, когда была уже глубоко-глубоко замужней женщиной. Павлом ее мама занималась тогда. А я только начинал преподавать. Забавные были времена.
Мелодия изменилась. Стала тихой и нежной, и где-то громко застрекотал сверчок.
- Да уж, - рассмеялся Павел, - бабушка все норовила меня откормить. Стыдила вас, что голодом меня морите и прятала от меня книги, потому что я всегда читал во время еды.
- Разумеется, ты читал во время еды, Паш. Хорошо еще в шахматы во время еды не играл, на меня насмотревшись. Это был бы пассаж!
- А я на дах залізала і там читала до ночі, - попыталась поучаствовать в разговоре Лизка. - Мамка кричить, шо треба корову забрать з вигону, а я читаю і мовчу, наче мене там і нема.
- И о чем же вы читали на своей крыше, позвольте поинтересоваться? – раздался голос Изольды Игнатьевны.
- Дітей капітана Гранта… Мадам Боварі… про Печоріна… Та все, шо в бібліотеці взять можна було.
- И что же вам понравилось больше всего… из того, что давали в библиотеке?
- Мама! – снова возмутился Павел.
- Вот именно потому, что я мама, я хочу узнать твою жену получше, Павлик, - было объявлено самым торжественным тоном.
- Собор Паризької Богоматері, - прошипела Лизка. – Я так плакала за Квазімодо, так жалко його було. Кому він такий здався!
- Интересные предпочтения у вас, Лиза. Незаурядные… - Изольда Игнатьевна оценивающим взглядом наградила невестку, потом долго разглядывала сына. – Так вы говорите, в институт собираетесь поступать. Почему вдруг решили стать педагогом?
- Да в нас просто ще або філіал київського політеху, або медицинський. В пєд мені поступить легше. Буду українську вчить.
- Аааа, - многозначительно протянула мама.
- Ну Лиза пока на моем будущем крестнике потренируется, - улыбнулся Павел, - потом своих заведем. Когда институт закончит – будет знать, как с детьми обходиться.
- Вы с этим делом не тяните, - вдруг подал голос отец, оторвав взгляд от шахматной доски. – Пашка, тридцать второй год тебе.
- Да мы и не тянем, да, Лиза?
Красная, как вареный рак, Лиза сосредоточенно изучала складки на платье.
- Нє, - ответила она, чуть покашляв. – Мамо, а шо ви таке сумне все граєте… Може… шось веселіше?
- Что, например?
- Мама… - устало выдохнул Павел.
Лизка почти уже рявкнула: «Мурку!» Но в последний момент одумалась. Она смотрела на Изольду Игнатьевну и пыталась успокоиться. И так ясно, что совсем не о такой невестке та мечтала для своего сына. А досталась такая, какая досталась. Никогда в жизни Лизка Довгорученко не чувствовала себя хуже других. В школе и училась хорошо, и активисткой была – кто б ее просто так отправил в заводской комитет комсомола работать? И плавала она лучше всех, и в кружке самодеятельности занималась, и даже с парашютом прыгнуть успела. И хлопцы за ней всегда самые лучшие бегали со всего района. Дома, в Сутисках, Лизка была и умной, и красивой, и веселой. И угораздило же влипнуть в Горского… Еще на свадьбе ясно стало, что Пашина семья ее вряд ли примет. Нет, они люди интеллигентные, скандала не учинили, но кислое выражение лица Изольды Игнатьевны Лизавету сразу заставило очнуться от своего всепоглощающего счастья. И тихо порадоваться, что живут они в разных городах.
Теперь же она лихорадочно соображала, что могла бы сыграть свекровь, но Николай Васильевич, с отрешенным видом передвигая по доске ферзя, промолвил человеческим голосом:
- Шопена лабай. Вальс маленькой собачки.
- Дорогой, - улыбка Изольды Игнатьевны подобрела, - исключительно для вас всех: невылупившиеся птенцы Мусоргского.
И ее пальцы быстро забегали по клавишам.
Ужин прошел не лучше. Лизка пару раз заикнулась о том, что, пока они в Одессе, надо обежать магазины и выбрать самый лучший подарок Сережке Писаренко, новорожденному наследнику ведущего инженера и бухгалтера-расчетчика сутисковского завода. Но особенной поддержки со стороны свекрови в этом вопросе не нашла. Впрочем, как и ожидалось.
Потом настигло ее еще одно разочарование в виде котлет. Котлеты Ольги Степановны были… вкусными! И превзойти домработницу хотя бы в них не представлялось возможным. Не говоря обо всем остальном, чего было много и не менее вкусно.
Когда часы, висевшие в гостиной, пробили одиннадцать, профессором Горским был объявлен отбой. И Лизка, наконец, выдохнула. Пытка под названием «Первый вечер в кругу семьи» была окончена.
- Може, додому поїдемо, га? – спросила она Павла, когда они остались наедине в их комнате.
- Глупости, не поедем, - он подошел к Лизе, притянул к себе за талию и поцеловал. – Завтра сходим на море. И ты сама передумаешь уезжать. Давай-ка лучше подумаем про маленького Горского, - он пощекотал ей бок.
- Паш, ти шо? Здурів? – Лизка перепугано отшатнулась. - Тут же твої батьки! Вдома подумаємо! Спать лягай.
Горский ошалело уставился на жену и, кашлянув, спросил:
- Не понял… Родители здесь при чем? Мама точно не придет пожелать нам спокойной ночи.
- Ага! А як почують? Як я їм завтра в очі буду глядєть?
Павел рассмеялся, уселся на кровать, откинувшись на стену, дернул на себя Лизу и весело заявил:
- Точно так же, как и они тебе.
- Нє, Паш, я так не можу, - заохала она. – Стыдно же!
- Не стыдно! Мне не стыдно, им не стыдно, и тебе не стыдно.
- Господи! Ти ж все-таки партієць! Секретар! Должность в тебе! А ти…
- А я ставлю тебе условие, товарищ Горская. Или сейчас, или никогда!
Товарищ Горская… Это звучало медом для Лизкиных ушей. И самым лучшим аргументом в любом споре с мужем.
- Нє, на нікогда я нєсогласная! – решительно ответила она, подставляя супругу губы.
Когда Лиза уже дремала на его плече, он тихо шепнул:
- Родители спят в противоположном конце дома. Чтобы их не было слышно.

… о розах, помидорах и первой любви


Утро у Лизы Горской начиналось так же рано, как у Лизки Довгорученко. И все равно, что жила Лиза Горская в отдельной однокомнатной квартире с центральным отоплением и водопроводом в центре Гнивани. И неважно, что теперь никаких многочисленных утренних дел, которые нужно было успеть сделать перед работой, у нее не было. Единственное, чем она была озадачена – это что приготовить Горскому на завтрак, на обед и на ужин. В заводскую столовку ходить она ему запретила.
«А нащо ты женився? Мене ж засміють!» - заявила она в один из первых дней их скоропалительного брака.
И, как результат, вставая рано утром, поскольку привычка так и осталась, последние восемь месяцев она предавалась праздности. Но зато по утрам у нее появилось множество разных приятных мелочей, коими она заполняла время.
Например, как в первое утро на даче Горских, она, открыв глаза, наткнулась взглядом на лицо Павла и почувствовала, что губы улыбаются сами собой. Нет, за это время в непосредственной близости от него она хорошенько рассмотрела когда-то недосягаемого начальника. Не был он похож ни на какого Евгения Жарикова, как ей казалось с семнадцати лет. Он вообще не был ни на кого похож. Впору сказать, что это кто-то другой, из обычных людей, мог бы гордиться, будь он похож на Горского. Ему бы в киноактеры, а не в кабинете юрисконсульта сидеть. Потом Лизка ревниво одергивала саму себя – еще не хватало, чтобы ее мужем другие любовались. И принималась изучать его дальше, водя пальцем по линиям бровей, носа, губ, но не касаясь, чтобы не разбудить.
Потом она встала, неохотно выбравшись из постели. И подумала, что удовольствия приготовить ему завтрак Ольга Степановна ей не доставит. Да и Паша, наверное, соскучился по стряпне старой домработницы. Он иногда ее вспоминал, когда хотел как-то особенно похвалить Лизу за что-то новенькое в их рационе.
Потоптавшись у окна, глядя на голубое небо, зеленые сады и порхающих воробьев, Лизка решительно переоделась и спустилась на первый этаж. Из кухни по всему дому разливался невероятный аромат ванили и творога.
«Запіканка!» - догадалась Лизка.
Творожная запеканка была Пашкиным самым любимым блюдом. Не считая яблочных струдлей Лизкиной мамы. Тут уж не посоревнуешься. Но у Лизки был рецепт. Она училась.
Размышляя о том, как бы все-таки хоть разочек добраться до печки, чтобы их испечь, Лиза вышла во двор, который толком не успела разглядеть по приезду. И намеревалась изучить все в одиночестве. Откуда ей было знать, что Изольда Игнатьевна тоже уже не спит!
Свекровь в широкополой соломенной шляпе, которая, безусловно, была ей к лицу, иначе Изольда Игнатьевна ее бы не надела, садовых рукавицах и с секатором в руках срезала розы. И надо заметить, что одну вазу с цветами намеревалась поставить в комнате Горских-младших. Уловив краем глаза движение на участке, она отвлеклась от раздумий по составлению букета, обернулась и увидела свою невестку с выражением крайнего любопытства на лице.
- Доброе утро, Лиза! – поздоровалась Изольда Игнатьевна. – Вы рано.
- А я рано підіймаюся, - с улыбкой ответила Лиза и подошла поближе. Вчерашний день был, конечно, не самым удачным в отношении произведенного друг на друга впечатления. Но, все-таки надеясь это хоть как-нибудь исправить, она кивнула на розы и добавила: - Красиві. В мами теж ростуть… Не так много, правда.
- Розы здесь стали сажать еще прежние владельцы. Я лишь добавила несколько кустов, - объяснила свекровь, вернувшись к цветам. – А что Паша?
- Паша спить. Минут через двадцять встане. Він на роботу так встає. А ви чого так рано, мамо?
- А я люблю утро, особенно летом. Не жарко, пройдешься в тишине по саду…
- В нас вдома вже шумно було б. Сама робота. Потім жарко буде. А, крім роз, шось єсть?
- Ромашки уже отцвели, а вот гладиолусы не прижились. Несколько раз пыталась, - пожаловалась Изольда Игнатьевна.
В гладиолусах Лизка точно не разбиралась. Думала заикнуться про мальвы, которые росли под тыном ее дома, и про чернобривцы, но решила, что о них ей и рассказать толком нечего – растут себе как-то.
- А в нас вся розсада помідорів погоріла. Хай їй грець! Мамка мало не плакала. І поливали, і вдобрювали, і від сонця вкривали, а вона погоріла. Жовтим листя взялось, і все!
- Да что вы! – свекровь даже всплеснула руками и покачала головой. – И что же теперь Галина Никитична? Все же такая потеря.
- Ага! – Лизка воодушевилась заинтересованностью Изольды Игнатьевны и закивала: - Прийдеться тепер покупать. Як же в зиму без закрутки?
- Поесть Паша всегда любил, - вынуждена была признать свекровь.
- Та й батько теж… І закусь сама краща.
- Что?!
- Закусь! Ну от свадьба в нас була. Шо б ми без помідорів і огурців робили? Га?
- Вероятно, ели бы что-то другое.
Лизка и сама уже понимала, что разговор зашел куда-то не туда. Когда это произошло, она не разобралась – времени не было. Но положение срочно надо исправлять.
- І то вірно! – торопливо согласилась Лиза. – А ми після завтраку на море підем, чи ви мені поможете по магазінам? Я вчора казала… В Писаренків хлопчик родився…
- Мальчик – это хорошо, - Изольда Игнатьевна искренне улыбнулась. Она очень хотела внуков. Лучше, конечно, чтобы девочка. Она сама когда-то мечтала о девочке. Не сложилось. Потом стала думать, что однажды это может быть внучка. Но и тут сын заставил ждать крайне долго. – Сегодня у меня есть некоторые дела. Может быть, в другой раз?
Лизка хотела согласиться – ее совсем не радовала мысль, что несколько часов неминуемо придется провести со свекровью. Но если это нужно для мира в семье, то это было наименьшим, что она могла сделать. И все же тот факт, что Изольда Игнатьевна была занята, ее порадовал.
Только вот едва Лиза открыла рот, чтобы со всей искренностью заверить Горскую-старшую, что это подождет, как скрипнула калитка, и по узкой тропинке к ним засеменила незнакомая Лизке девица в легком тонком голубом платьице и в светлой косынке, из-под которой виднелась темная челка. Девица была высокой, стройной, с невероятно красивой длинной шеей. Но едва Лизка подняла глаза к ее лицу, то забыла про шею – на тонком и нежном почти кукольном личике блестели живые и яркие круглые карие глаза. Совсем как у Нины из Приключений Шурика!
- Изольда Игнатьевна! – девушка жизнерадостно помахала им рукой. – Доброе утро! А это Лиза, да?
- Танюша, - радостно воскликнула хозяйка, - какая молодец, что зашла. А это Лиза, да. Лиза, познакомься. Это Таня, наша соседка.
- Какая вы хорошенькая, Лиза! – воскликнула «Танюша». – Конечно, наш Пашка лишь бы на ком не женился бы!
Лизка удивленно переводила взгляд со свекрови на соседку и обратно. Открывать рот ей было противопоказано. Ладно родители… Но на соседку она точно не подписывалась! Потому коротко сказала:
- Спасибо. Рада познакомиться.
Когда Лизка нюхом чуяла, что в жизни грядут перемены, она непроизвольно переходила на чистейший русский язык.
- А мы с Пашкой росли вместе! – пояснила Таня. – Правда, не виделись давно. Все-таки в разных городах живем. Изольда Игнатьевна уверяет, что он ужасно повзрослел. Неужели, Лиза?
- Я его только семь лет знаю. Работали вместе, - сдержанно ответила она.
Изольда Игнатьевна несколько озадаченно взглянула на невестку.
Так и увидел их Павел, когда тоже вышел в сад, заметив в окно Лизу с мамой и поспешив на выручку жене. То, что она нуждалась в помощи, он ни минуты не сомневался.
- Доброе утро! – весело сказал он, подходя к женщинам. И на мгновение замер. Улыбка сползла с его лица, пока он пристально и напряженно рассматривал соседку.
А Изольда Игнатьевна, кажется, перестала дышать. Сколько лет она ждала, что Таня и Павел встретятся. И вот свершилось!
- Здравствуй, Паша! – сделав шаг к нему, сказала Танюша.
- Здравствуй, - ответил он и услышал, как мать разочарованно вздохнула.
Вздохнула и Лизка. Потому что точно знала, что эта с длинной шеей и глазами Нины из Шурика – та самая Пашина одесская невеста и есть!
… о сравнительной оценке глубины водоемов


Татьяна Александровна Коломацкая, когда вышла замуж, так и не взяла фамилию мужа-балетмейстера, хоть та и гремела на весь Союз. В этом вопросе она была принципиальна. Коломацкие – тоже не последняя семья в Одессе. Да и балерину Татьяну Коломацкую в УССР уже в те времена начинали узнавать. Ей было всего девятнадцать лет, и голова определенно кружилась. Особенно с того мгновения, как муж перевез ее в Киев и устроил в Академический театр оперы и балета им. Шевченко.
Но тот факт, что фамилию она оставила, в дальнейшем значительно облегчил ей жизнь. После развода не нужно было задаваться наисложнейшим вопросом – возвращаться ли к девичьей. Счастливый брак продлился ровно три года, пока супруг не был замечен в связи с очередной балериной. Таня поревела, повздыхала, обозвала саму себя дурой и от мужа ушла. Потом тот, правда, месяца два пытался загладить вину, но, в конце концов, разбежались окончательно.
Тогда она решила заниматься карьерой и только карьерой. Складывалось не особенно хорошо. Понимала, что балетмейстер вставляет палки в колеса. А ведь она была талантливой. Могла бы и в Большом танцевать. Но ролей главных ей больше не давали. Дублировала прим, когда те уезжали на гастроли. Татьяна Коломацкая во втором составе – это ужасно.
А потом была травма.
Порвала связки на ноге.
Восстанавливалась долго и трудно, а из больницы поехала домой, в Одессу.
Дядька-обкомовец тогда обмолвился фразой, которая не шла из ее головы несколько месяцев. Лучше быть примой на периферии, чем во втором составе в столице.
Тогда же, после долгой разлуки, она встретила Горского, успевшего отслужить в армии и окончившего юридический. Она видела его лишь один раз, на даче у родителей. Они даже не разговаривали. Просто встретились взглядами и разошлись. Но этого хватило, чтобы накрыл странный шквал – горько-сладких воспоминаний, упущенных возможностей, разбитой любви. И во всем виновата была сама.
Когда он уходил в армию, она обещала его ждать. Не дождалась. Влюбилась в другого – старше, опытнее, в лучах славы. Оказалось, счастье было совсем в ином. И теперь оставалось только вспоминать.
Паша уехал работать по распределению в Винницкую область. А Таня уже думала о том, что теперь, наверное, поехала бы с ним в любую Тмутаракань, и не нужен никакой Киев. Ничего вообще не нужно. Писала ему. Он не отвечал. Она вспоминала, как сама перестала отвечать на его письма. Ей было девятнадцать, и она крутила роман с балетмейстером. Теперь ее просто не могло быть в Пашкиной жизни. И она смирилась. Порыдала в плечо Изольды Игнатьевны, которая единственная жалела ее, и смирилась.
Танцевала, хотя годы шли, и Таня понимала, что у балерины век короток. Она все еще оставалась примой в Одесской опере. И задумывалась, как бы устроиться в кино. Любовники были высокопоставленными. Что-то ей обещали. Она порхала, будто бабочка.
До того дня, как Изольда Игнатьевна, то ли просто сообщила, то ли пожаловалась ей, что Паша женился.
И вот перед ней его жена. Сельская простушка. Светловолосая, голубоглазая, при формах. Подвижная, наверняка улыбчивая, осторожно помалкивающая. И такая молодая. Будто в пику ей, стареющей приме. Они шли на пляж всей семьей, и Танька, глядя им вслед, думала, что будь она когда-то умнее, сейчас шла бы с ними вместе. И была бы Горской. А этой девчонки… откуда там? Из Сутисок?.. этой девчонки никогда в их жизни не было бы.
И Пашка… Повзрослевший, возмужавший, ставший еще красивее, чем был юношей или когда уезжал в свою Винницу. Державший жену за ручку, будто школьницу. И совсем-совсем спокойный, каким не был много лет назад, когда они так же случайно встретились на даче. Может быть, тогда было еще не поздно? Может быть, следовало быть настойчивей.
Он ведь любил ее! По-настоящему любил! Не мог же забыть, потому что такое не забывается. И спокойно смотреть на нее он никогда не сможет после того, что было между ними много лет назад.
Таня стояла у калитки и все глядела вслед Горским – и старшим, и младшим. Потом сдергивала с головы косынку. Неторопливо шла в дом. Переодела купальник, самый яркий и открытый из тех, что имелись в наличии, взяла полотенце. Накинула легкий халатик. И сама отправилась на пляж.
Что ей там делать, она не знала. Знала только, что никогда не простит себе, если хотя бы не попытается вернуть Пашку. И так ждала слишком долго.

- Паш, оце воно таке і є, море? – восторженно выдохнула Лизка, будто ей было восемь лет, когда они уже подходили к пляжу. Лизка на море была впервые. Она вообще дальше Гречан не ездила никогда.
- Вот такое и есть, - улыбнулся Павел.
Его всегда забавлял восторг, который испытывали отдыхающие при виде самого обычного водоема.
Он провел у моря все свои школьные годы. На пляж сбегал с уроков, плавать в лунной дорожке до буйка на скорость приходили с пацанами. Море для него было чем-то самым обыденным. А тут – столько радости!
С той разницей, что Лизкина радость ему была особенно приятной. Ему нередко казалось, что в чем-то обделил эту девочку, подарившую ему свою любовь и преданность. И в Одессу он ее вез, зная, как она мечтает о море. Он хотел, чтобы их каникулы стали для Лизы самым настоящим праздником.
Если бы не мама.
Если бы не Таня.
Ее появление растревожило Павла. Он не хотел этого, но и справиться с этим чувством сразу не получилось. Он столько лет не видел ее. Да и не вспоминал давно. Все было пережито. А что-то все равно заныло, когда увидел ее в саду на даче. Как много лет назад.
- А вода тепла? – деловито поинтересовалась Лизка.
- Вчера была теплая, - спокойно отозвался Николай Васильевич, расстилая на песке подстилку.
Людей на пляже было много. Лизка никогда столько не видела. На речке купались редко – дни были другим забиты, летом – самая работа. Только ребятня и бесилась. Потому такое скопление отдыхающих было ей в новинку. Она снова покосилась на супруга и с улыбкой буркнула:
- Оце тут у вас городські – лодирюги! Лежать собі пузами к верху цілий день!
- Тут местных немного, - усмехнулся Павел. – По большей части курортники.
- Ну так і я нє мєстна! – ответила Лизка и стала развязывать поясок платьица, косясь на женщину, сидевшую возле них – в леопардовом купальнике. У Лизки купальник был новехонький, в винницком универмаге купленный накануне отъезда. Красный, скромный, но все-таки красивый. На раздельный она так и не решилась. Привычнее было в цельном. Но пестрый пляж впечатлял. А в море, казалось, и места свободного нет у берега.
Вслед за ней Павел скинул рубашку и брюки, бросил на подстилку, аккуратно поправленную мамой, и, схватив Лизку за руку, потянул ее к воде.
- С разбегааа! – раздался его боевой клич.
Так и застала их Таня. Их сразу было видно, еще с набережной. Лиза, издалека похожая на красный помидор. И Паша. Еще лучше, чем тот, каким она его запомнила в пору их юности, когда им было по восемнадцать. Горские влетели в воду, разбрасывая вокруг себя брызги. И в ушах Тани звучал заразительный Пашкин смех и Лизин визг. Она досадливо хмыкнула, потом надела на лицо самую добродушную улыбку и подошла к Горским-старшим.
- Ему будто снова восемнадцать, - сказала Таня.
- Тоже решила к морю выбраться, Танечка? – улыбнулась в ответ Изольда Игнатьевна, глянув в сторону резвящегося сына.
Павел, и впрямь, вел себя, как мальчишка. Но ей вдруг подумалось, что таким он ей нравится гораздо больше, чем десять с лишним лет назад, когда узнал, что Таня вышла замуж и уехала в Киев.
- Присоединяйся к нам, - вспомнила она про девушку, так и стоящую неподалеку.
- Пожалуй, схожу и я окунусь, - вдруг буркнул Николай Васильевич, подхватившись и не глядя на Татьяну.
То, что несостоявшийся свекор так ее и не простил, Таня тоже знала. Она едва заметно выдохнула и села прямо на песок возле Изольды Игнатьевны.
- Это у него очень серьезно? – вдруг спросила она, кивнув на море и имея в виду Павла. – Она, конечно, красивая… Но простовата. Может, пройдет?
Изольда Игнатьевна смотрела вслед мужу. Ей вспомнились слова Николаши о том, что Горские женятся лишь раз. Ей ли не знать об этом. Всякое в их жизни бывало, не всегда безоблачное. Да, она хотела сыну другой судьбы, другой жены. Но если сыну хорошо с этой… простушкой? Возможно, муж прав, ведь это Павел – ее сын.
- Может, пройдет… - медленно проговорила она, взглянув на Таню.
- Он никогда ничего не говорил обо мне?
- Нет.
- Это хорошо, - вдруг улыбнулась Татьяна. – Если бы говорил, было бы хуже. Значит, легко стало говорить. Изольда Игнатьевна, что мне делать?
Горская долго молчала. Чувствовала, что в этот момент Татьяна заставляет ее принять чью-то сторону. Но оказалось, что Изольда Игнатьевна не готова к выбору.
- Не знаю, Таня, - ответила она, наконец. – В таких ситуациях быть советчиком – не велика заслуга. Тем более, сейчас, спустя много лет.
- Простите, - кивнула молодая женщина. – Просто, я хочу, чтобы вы знали, я попробую… Вы понимаете?
- Понимаю.
- Спасибо за понимание, - усмехнулась Таня и посмотрела на воду. В блестящих под солнцем волнах она больше уже не различала ни Павла, ни Лизу. Изольда Игнатьевна сама позвонила ей несколько дней назад и сказала, что сын едет в отпуск. С этого момента для Тани Коломацкой все было решено. Она точно знала, что поедет на эту чертову дачу. И сделает все, чтобы вернуть Павла себе. И ей все равно, что будет с селючкой, на которой тот женился. Пусть возвращается в свое село. К гусям и пьяным трактористам.
Улыбнувшись собственным мыслям, Таня стащила халатик, по-хозяйски устроила его на подстилке и медленно пошла к воде. И надо ж было случиться, что в это самое время из воды выходил Павел.
Он оставил Лизу бултыхаться, решив сходить за матерью. Проплывший пять минут назад мимо отец лишь махнул им рукой. «Снова не сошлись в концепции пляжного отдыха», - усмехнулся Павел и, велев жене не заплывать за буйки, вышел на берег. Делать вид, что не заметил Таню, было неразумно.
- Привет, - сказал он, - мы стали часто встречаться.
- Ты считаешь, что раз в семь лет – это часто? – засмеялась Таня, толкнув ступней ракушку, но при этом пристально рассматривая Павла, после чего вынесла вердикт: – Ты смешной, когда мокрый.
- Два раза за одно утро, - уточнил Павел.
- Я специально за вами увязалась. Мне хотелось с тобой поговорить немного.
- Есть о чем?
- Ну, мне интересно, как у тебя дела. И ни за что не поверю, что тебе совсем не интересно, как у меня. Пройдемся?
Павел кивнул и медленно побрел вдоль берега. Она, черт возьми, была права. Ему было интересно. Но вовсе не то, что думала Таня. Ему не было интересно, как она живет сейчас. Ему не было интересно, как она жила все эти годы. Ему даже не было интересно, почему она его не дождалась. Ему было интересно, почему сама не сказала, что все закончено. Почему он долгие месяцы думал, что вернется к ней, в то время как она уже была замужем за другим. Почему он узнал обо всем от матери, которая потом долго подходила на цыпочках к двери и прислушивалась к абсолютной тишине в его комнате. Эта тишина и позволяла слышать скрип половицы под ее ногами, когда она подходила и когда уходила обратно, спустя некоторое время.
- Так как у тебя дела? – спросил он.
Таня решительно взяла его за руку и с нестираемой улыбкой на губах ответила:
- Лучше всех! Танцую. Хотя иногда бывает ужасно скучно.
- Что же тогда могу сказать я, окопавшийся в бумагах, - усмехнулся Горский.
- Есть разница… Из бумаг выглянул – люди вокруг, солнышко светит, в сельском клубе, или что там у вас, картину новую показывают. У меня сложнее. У меня всюду люди, рампы, улыбки. Надоедает это все, Паш. В вечном празднике и в вечной борьбе способность радоваться исчезает постепенно.
- Попробуй жить проще.
- Я, конечно, понимаю, что в твоем селе без изысков, - улыбнулась Таня. – Но неужели настолько, что ты изменил отношение к жизни? Ты всегда был требовательным к тому, что тебя окружает. Это теперь иначе?
- Нет. Но теперь я знаю, что жить можно по-разному. И я могу быть счастливым, даже если некоторые из моих требований, как ты это называешь, не вполне удовлетворены в провинциальной жизни.
- Здорово! – искренне сказала она. – Ты не представляешь себе, как я рада, что ты счастлив, Паш. Если честно, то я… - она мотнула головой. – Я знаю, что виновата перед тобой. Молодая была, не очень умная. Сейчас, вроде, поумнела. Если мы могли бы стать друзьями, мне больше нечего было бы желать.
- Друзьями? – Павел остановился, повернулся к Татьяне и посмотрел прямо в глаза. – Это как? В нашем с тобой случае – как?
- Ух, ершистый какой! – выдохнула Таня и решительно провела рукой по его мокрым волосам. – Да обыкновенно! Вечером у меня на даче ребята будут из нашего класса. Почти встреча выпускников. Когда я узнала, что ты приезжаешь, кого нашла, всем сообщила. Считай, в твою честь. Приходите с Лизой. Будем дружить.
- Спасибо за приглашение, - он отстранился от ее руки. – Мы придем.
- Ура! – торжественно объявила Таня. – У меня записи Высоцкого есть. И кое-что из проклятого капиталистического забугорья. Послушаем.
Павел кивнул и оглянулся туда, где оставил Лизу. Ее там не оказалось, он поискал глазами. Бросил Татьяне: «Пока!» И побежал по берегу, выглядывая среди множества голов единственную светлую, с короткой стрижкой. Отец только вышел из моря и устраивался на покрывале.
- Вы Лизу не видели? – спросил он родителей, подходя к ним.
Николай Васильевич покосился на Танин халат на подстилке, прокряхтел:
- Не успел приехать, уже жену потерял! Вон она, гребет, - и кивнул в сторону моря.
Там, по направлению к буйку, и правда, часто-часто шлепала руками о волны какая-то фигурка. То ли девушка, то ли подросток – издалека не разберешь. Потом головка стала исчезать в воде и снова выныривать. Энергично и подозрительно быстро, будто за ней кто-то гнался.
Горский присмотрелся. Это точно была Лизка. Ведь просил же!
Он ринулся к морю, нырнул и стал рассекать уверенными движениями воду. Волны были небольшие, и плыть было легко. Он подплыл к буйку, за который держалась Лиза, пытаясь отдышаться, и сам ухватился за буй.
- Решила сдать нормы ГТО? – улыбнулся Павел.
- Нє, - выплевывая изо рта соленую воду, объявила Лизка. – Інтєресно стало, шо тут за глибина. Чи глибше, чим Буг. Ти ниряв?
- Не нырял, и ты не будешь. Плывем обратно, ты и так уже в воде давно. Будем на берегу греться.
- Я не змерзла! Паш, а помніш, як я з парашутом тобі на голову чуть не звалилась?
- Такое забудешь, - рассмеялся он. – Падающая звезда. Плывем, говорю!
Лизка кивнула… и нырнула под воду. Только ступни перед его носом мелькнули. Павел тут же нырнул за ней и, открыв глаза, увидел, что Лизка гребет по направлению ко дну. Догнал ее и вытолкнул на поверхность.
- Ты соображаешь, что ты творишь? – рявкнул Павел.
- Ще б трошки, і я б доплила! – Лизка, по всей видимости, веселилась. – Я ж так всєгда. Пока сама не побачу, мнєнія не составлю. Ти чого перелякався? Я лучче всіх плаваю, знаєш же!
- А еще я знаю, что такое, когда судорогой сводит ногу, - по-прежнему зло выговаривал Горский. – И мне не все равно, что может с тобой случится. Плывем на берег!
- Ой-ой-ой! – фыркнула Лизка и, быстро глянув на пляж, в сторону многочисленных отдыхающих, которые были от них, по счастью, достаточно далеко, быстро поцеловала мужа в щеку, развернулась и стала размеренно грести в сторону берега. Павел сердито плыл за ней.
Между тем, на берегу Николай Васильевич протянул своей супруге настоящий капитанский бинокль и проговорил:
- Полюбуйся! Красиво гребут!
Страницы: 1 2 3 След.
Читают тему
Ссылки на произведения наших авторов
Сайт создан и поддерживается на благотвортельных началах Echo-Group