Уважаемые гости! Если вы оставляете комментарии на форуме, подписывайте ник. Безымянные комментарии будут удаляться!

Кофейня  Поиск  Лунное братство  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Регистрация
Войти  



 

Страницы: 1
Ответить
RSS

Весенний альманах - 2017. "Стихи и розы"


Обсудить представленные работы можно здесь
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!
В создании Альманаха приняли участие

коллажисты:


Magica
"Прощенье"
"Влюблённые"
"Flower"


райтеры:

JK
Немного другая сказка

Lutik

Восьмёрка
Старая юная сказка

Маринка
Последнее письмо
Анечка! (Размышления за столом)
Любовь - жестокая страна!


Уралочка

Измена
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!


Magica

Автор коллажей по БН и не только, принимает участие в оформлении и украшении форума. Пробует свои силы в качестве райтера и вполне успешно.
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!
Всё, что бессонными ночами
Из тьмы души я вызвал к свету,
Все, что даровано богами
Мне, воину, и мне, поэту,

Всё, пред твоей склоняясь властью,
Всё дам и ничего не скрою
За ослепительное счастье
Хоть иногда побыть с тобою.

Н. Гумилёв
+
Скрытый текст


"Влюблённые"


"Flower"
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!


Jina_Klelia

Автор пишет ориджи и фанфики по фандомам "Сумерек", "Не родись красивой" и "БН". Работает с большой, средней и малой литературной формой. Пишет стихи. Иногда делает обложки к собственным историям.
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!
Название: Немного другая сказка
Автор: JK
Жанр: сказочно рифмоплетский (именно так, без дефиса)

Примечание: с горшком кашпо не сложилось. Может быть, позже, но у меня пока отпуск. А вот в пыльном сундуке кое-что отыскалось. Сундук очень старый, десятилетней давности. Потому заранее прошу прощения.
Пушкин, если ты меня слышишь, прости меня тоже, я былЪ молодЪ!

Мой старик был рыбак не великий.
И не ладно-то жили мы с ним.
Только грош за душою возникнет,
Так пропьет его мигом одним.

И бивал меня смолоду, нехристь!
Видно, сила дурная в руках.
А куда я с дитем-то поденусь?
Вот и жили мы, стало быть, так.

Я дите ведь ждала на подмогу:
Подрастет – припугнет старика.
А оно подросло – и в дорогу:
«Ах, рыбачить? Нашли дурака!»

И ни весточки больше не выслал.
Уж с тех пор девятнадцатый год…
Как над ним бы беда не нависла –
Весь в папаню, дурной сумасброд!

А старик-то с тех пор разошелся!
По портовым гулял кабакам.
Я ему говорю: не позорься!
А старик волю дал кулакам!

Время шло. Мой старик не моложе.
Да и я все же бабка в летах.
Он ворчит мне: «Ни кожи, ни рожи!»
А ведь сам-то едва на ногах.

Тридцать лет и три года – не шутка!
Попривыкли друг к другу давно!
Ну, пускай не дарил незабудки –
А ведь муж-то, поди, все равно!

Расхворался – лечу… Хоть не дохтур.
Ведь кормилец – какой-никакой.
И неважно, что в море улов-то…
Проживем мы и так год-другой.

Как-то два дня подряд ни единой
Он рыбешки до дому не снес.
«Все-то травка морская и тина» -
Проворчал, потирая свой нос.

А на третий – бельишко стирала.
Раскололось корыто мое!
Прямо сердце от горя упало…
Вот, старик, уж житье так житье!

А старик легок мой на помине.
Прибежал – а глаза-то на лбу!
- Ох, старуха! Что сталось-то ныне!
Дай попить, а не то я помру!

Напоила я деда водицей.
- Что случилось. Скорей отвечай!
Мне со стиркой, как видишь, возиться!
- Не сбежит твоя стирка, пускай!

Слушай, бабка, что было, что было!
Невод бросил я в море, тяну –
А там рыбка златая… Спросила:
Отпусти меня, старче, прошу!

- Ай да дед! Полно сказки мне слушать!
Вишь – корыто… Поди почини!
Хватит бить тебе, старый, баклуши!
Что стоишь-то? Иди же, иди!

- Погоди, чай, не веришь мне, бабка?
Ну-ка слушай, пока говорю.
Рыбка мне, горемыке в заплатках,
Поклялась: «Вот что хошь - подарю!»

- Ну и что ты ответил ей, старче?
Ты у ней хоть бы грош попросил?
- Разве можно, старуха? Да как же?
Я бы рыбкин подарок пропил!

Я стояла. Смотрела на деда.
Мне бы плакать, а я все молчу.
Тут такая чудна?я победа…
И кому? Старику-дураку?

Я взглянула опять на корыто,
На землянку, что скоро сгниет.
Да, вот так все давно пережито…
И ведь мне не семнадцатый год…

- Дурачина, старик! Простофиля! –
Возопила я с гневом ему, -
Что ж ума-то тебе не хватило
Хоть корыто просить! Ой, помру!

Я от злобы уже задыхалась,
А старик с перепугу бежать.
Я с корытом разбитым осталась…
Что со старого ирода взять?

Завалилась на печь от обиды.
Старика раньше утра не жди.
Задремала – а снится корыто…
Да всю ночь шли хмельные дожди.

Как проснулась я, глядь – а под печкой
Дорогое корыто лежит.
Пьяный дед меня будит со свечкой,
Что в руках его тускло горит.

- Ах ты, ирод поганый! Напился!
Где корыто достал, говори!
- Да я к рыбке ходил! Напросился!
Тихо, бабка, давай, не ори.

Ты просила корыто – принес ведь!
А что пьян – так ведь надо ж обмыть!
- Ох, да что ж за беда, что за горесть?
Сколько мне с тобой, иродом, жить?

Ой, дурак-то! Принес он корыто!
Как живем – погляди, погляди!
Вишь – землянка-то в щепки разбита!
Ноги в руки да к рыбке иди!

Мой старик заартачился мигом.
- Не пойду, - говорит, - не пойду!
Что ж мне делать? Вот лихо-то, лихо…
Сколько лет я терпела беду!

- Говорю тебе, старый негодник,
Быстро к рыбке! И даже не спорь!
- Оказалась змеей подколодной!..
- Хоть седины свои не позорь!

Тридцать лет и три года терпела
И нужду, и побои, и грязь!
Надоело, ты слышь? Надоело!
Ну, сходи! Ну, в последний-то раз!

Мой старик покачал головою.
- Ну, смотри. И потом не проси.
Взял он шапку корявой рукою
И ушел, поправляя усы.

Час прошел, а ни слуху, ни духу.
Вдруг землянку мою затрясло.
Завопила, схватилась за брюхо.
Только глядь – а уже и прошло.

Вместо старой разбитой землянки
Тут изба со светелкой стоят.
Хороша и для гордой дворянки,
На которой смарагды горят.

Я смотрела на синее море.
И мечтала, как в детстве, опять.
Вот дворянкой бы стать столбовою
И в столице свой век доживать…

Воротился мой дед. Снова пьяный.
Поглядел на ворота, избу.
Да, избушка и впрямь наша ладна,
Только дед мой совсем ни гу-гу.

Я к нему подбежала с порога.
- Ну, когда перестанешь ты пить?
Вон, в каких распрекрасных чертогах
Будем ладно да складно мы жить!

Ты все пьешь. И удачи не ценишь!
Коли так, то скорей воротись
И у рыбки проси на коленях,
Чтобы славной дворянкой мне быть!

Мой старик захмелел, еле ходит.
На меня мутны очи поднял.
Но, гляжу, нужных слов не находит,
Снова к рыбке своей пропетлял.

Я довольна своею затеей.
Вот на старости лет благодать!
Только б дед воротился скорее.
Старый черт – и ни дать и ни взять!

Уж и ночь на дворе. Непонятно.
Благородства в крови нет и чуть…
Да и ладно с дворянством-то, ладно!
Но куда ж мой старик держит путь?

Вдруг смотрю – в зеркалах отраженье.
Я хожу вся в собольих мехах,
Шея – вся в золотых украшеньях,
Руки – все в дорогих жемчугах…

Вот так диво! Ах, рыбка, спасибо!
Мой старик чашу выпил до дна.
Погоди, голубь мой сизокрылый!
Вот теперь ты ответишь сполна!

Я припомню тебе все обиды!
Все побои, лентяйство, нужду!
Машу, Глашу, Аксинью и Лиду –
Вот за них я в могилу сведу!

Воротился. Уснул у порога.
Как ни глянь – а ведь жалок, сатрап…
Как накажешь? И так ведь убогий,
Все одно ведь и он – божий раб.

На конюшню его отослала,
Чтоб не пачкал ногами ковров.
Что ж мне в жизни позора-то мало?
Наломает, поди, старый дров.

Зажила я привольно на свете.
Ела много. Спала допоздна.
Много надо ли в наши-то лета?
Но осталась кручина одна.

Мой Петруша – сынок ясноокий!
Сгинул где-то тому столько лет…
Что же в сытой мне старости проку,
Коли сына поблизости нет?

Я его отыскать повелела.
Оказалось, соколик, в тюрьме.
За кровавое страшное дело –
Вот так горюшко, горе-то мне!

Не помогут ни деньги, ни слава!
Не спасти из темницы сырой!
Не имела я этого права…
Ой, сыночек! Петрушенька мой!

А вот если б была я царицей,
То мне сила была бы дана!
Из сырой и зловонной темницы
Я спасла бы родного сынка!

Я про рыбку смекнула случайно
И послала за дедом в тот час.
Не раскрыла сыновнюю тайну,
Скрыв от дедовых пьяненьких глаз.

Говорю ему: К рыбке иди же!
И до пола пред нею склонись.
И запомни – тем лучше, чем ниже.
Да на милость ее напросись.

Надоело мне просто дворянкой
В светлом тереме век доживать.
Я свободней была в той землянке,
И свободной хочу стать опять!

Надоели мне прежние лица.
Я в столицу уехать хочу –
Не дворянкой, а вольной царицей.
Попроси – я тебе отплачу.

Мой старик отшатнулся от страха,
Побледнел, прошептал: свят, свят, свят!
Руки вытер о полу рубахи,
Опустил протрезвевший свой взгляд.

- Белены ты объелась, старуха?
Насмешишь ты все царство вокруг.
На старуху бывает проруха –
Быть посмешищем даже для слуг.

Я вскипела! Я сына спасаю!
А отец его пить лишь горазд!
- Мигом к рыбке! Велю – отстегают!
А пойдешь – так прощу в этот раз.

Все стояла. На море глядела.
Вдруг не выйдет мудрёный мой план.
Ох, Петруша… Кровавое дело…
Не какой-нибудь там шарлатан…

Оглянулась – дворец предо мною.
И ликует крещеный народ.
И войска мою честь салютуют,
Будто правлю не первый я год.

Я в палаты вошла, озираясь.
Чудеса! Чудеса из чудес!
Во дворце я теперь обитаю…
Эта рыбка, поди, сущий бес!

Тут пришел мой старик босоногий.
Неотесанный злой грубиян.
Выражается, гад, бранным слогом,
Я – царица, а муж мой так пьян!

Что поделать? Гоню негодяя!
Хватит! Крови моей он попил!
Знать отныне его я не знаю!
Чтоб издох он теперь так, как жил!

Успокоилась – сразу в темницу
Петушка своего вызволять.
Чай царица, поди, а царице
Все позволено, к слову сказать.

Отворила я дверь, а Петруша
Уж в петле, хоть на стуле стоял.
«Мама, Матушка, грешную душу
Ты прости – я себя наказал!»

И повесился…

Море черное. Шторм расшумелся.
Тише, море, дай сыну поспать.
Он замерз – я хочу, чтоб согрелся.
Он упал, а ведь должен летать.

Мой Петрушенька, сын ясноокий,
Отдохни, ведь теперь хорошо…
Ты у доброго, честного Бога!
А меня-то оставил почто?

Море, море… Молю о забвенье…
На земле ведь покоя мне нет.
В этом солнце постылом весеннем
Опостылел мне весь белый свет.

Вот старик пред моими глазами.
Он был прежде почти что родным.
Что же сталось? Что сталося с нами?
Как средь мертвых живется живым?

- Вот что, старый, ступай-ка ты к морю.
Разыщи там ты кильку свою.
И потребуй дурехе на горе,
Чтоб меня, подколодну змею,

Утопила в бушующих волнах,
Чтоб мне стать им владычицей там!
Не перечь мне! Ну, полно же, полно!
Опосля отправляйся во храм.

И свечу там поставь, помолися,
Чтоб сыновни грехи отмолить,
И мои… Знаю, знаю, ты злишься….
Ну, о чем нам еще говорить?

Да, мы счастливы были немного.
Ты рыбачил. Я пряжу пряла.
Не в прекрасных дворцовых чертогах,
А в землянке, где жизнь прожила.

Ну, ступай, нам прощаться не стоит.
Может, свидимся. К рыбке ступай,
Пусть мне это желанье устроит,
А меня иногда вспоминай!

Мой старик покачал головою,
Развернулся и просто ушел.
Я ж глаза безнадежно закрою…
Я покину проклятый престол!

Да, вот так все давно пережито…
До утра старика и не жди…
Задремала – а снится корыто…
Да всю ночь шли хмельные дожди.

Как проснулась я, глядь – а под печкой
Дорогое корыто лежит.
Снова дед меня будит со свечкой,
Что в руках его тускло горит.

- Эй, старуха, что спишь, понимайся!
Погляди, чего я прикупил.
Ты в таком, хошь – стирай, хошь – купайся!
Ты не думай, я шаль не пропил!
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!


Lutik

Автор пишет фанфики по фандомам "Бедная Настя", "P.S. Я люблю тебя", "Виолетта", а также оригинальные произведения. Работает в крупной, средней и малой прозе. Пишет стихи.
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!
Название: Восьмёрка

Фэндом: ориджиналы
Жанр: зарисовка с долей романтики и каплей юмора
Пейринг: Максим/Инна, пенсионер/пенсионерка
Рейтинг: всем понятный и доступный
Место действия: крупный город, но не столица
Время действия: 2007-ой
Примечание: мне достались те самые строчки Пастернака...

Это был обычный понедельник. Двадцатого мая. Сирень в парковых аллеях ещё не успела отцвести. Её запах кружил голову, дурманил, манил и делал с людьми всё то, для чего не успели придумать очередной словесный штамп.
На остановке было многолюдно. Задерживался троллейбус, который в городе все привыкли называть «восьмёркой».

— Говорю же, пробки! Понедельник — день тяжёлый, а тебя на рынок понесло. — ворчал седой мужчина, перегруженный пакетами.

— В ушах у тебя пробки, — парировала пенсионерка, пригладив волосы, щедро выкрашенные хной. — Сегодня не выходной. Людей меньше, чем в воскресенье. Сейчас придёт восьмёрка, и сядем.

— Сесть я всегда успею. — не остался в долгу собеседник.

Стоявшую рядом Инну забавляла их милая беседа. Вот так люди спорят, ворчат друг на друга, а живут же всю жизнь вместе, и, случись что-нибудь с одним из них, другой будет переживать больше, чем за себя. И за дорогим лекарством побежит, и последние гроши из пенсии отдаст. Поворчит, конечно, что вторая половина себя не бережёт. Как же без этого! Но на рынок за чем-нибудь особенным и в воскресенье потащится, если половина без этого не проживёт.
Вспомнилось, как мама говорила, что так и проявляется любовь. Не в словах, а в действии. В заботе друг о друге.

Восьмёрка всё-таки пришла. Одна толпа вывалила на остановку, освобождая троллейбус. Другая тут же заполнила его салон.
В восьмёрке снова стало тесно, шумно, но пока ещё не душно. Май не горячий июль. Конец весны — это вам не жаркое лето.

Инна встала у окна в задней части троллейбуса. При таком количестве пенсионеров с их громадными сумками и пассажиров с детьми шанс занять свободное сидение у неё, «молодой и здоровой», был равен нулю. Но это не огорчало. Сегодня она уступает место незнакомым пожилым людям и мамам с малышнёй, а завтра кто-то в маленьком городишке, за две сотни километров отсюда, поможет её семидесятилетней бабушке. Инна нередко думала, как она там, та, которая, похоронив тридцатилетнюю дочь, вырастила, воспитала и отправила учиться в крупный город внучку. Звонки были частыми. Бабуля вроде бы держалась молодцом и радовалась каждой пятёрке, полученной Инной на экзаменах. До окончания сессии оставалось немного. Потом короткий перерыв, и ГОСы, защита, получение диплома, выпускной, новая жизнь.
Надо будет решить, в каком месте оставаться, где работать, как жить. Но это программа «максимум», и о ней можно подумать «завтра», после ГОСов, защиты, выпускного.

— Пастернака любите? — мужской голос, ставший плотиной для потока мыслей магистрантки-выпускницы, был несомненно приятным.

Инна обернулась и взглянула на незнакомца, который держался за поручни. На вид ему было около двадцати пяти. Брюнеты среднего роста и такого же телосложения в троллейбусах не диковинка. Каждую весну они сотнями ходят по городу в лёгких куртках, свитерах, костюмах, брюках, джинсах. И в этом парне с короткой стрижкой и большой спортивной сумкой, перекинутой через плечо, не было бы ничего особенного, если бы не его улыбка и карие глаза. Обаятельная улыбка и загадочные карие глаза.

— Поэзию или прозу? — такие вопросы обыкновенные брюнеты в восьмёрках ей не задавали.

— Пастернак во всём хорош, — сдержанно ответила Инна, прижимая к себе библиотечную книгу.

— Позволите? — это джентльменское обращение никак не вязалось с его спортивной курткой, модными джинсами и кедами.
Удивлённая Инна протянула ему томик в красном переплёте.
Паренёк с невозмутимым видом забрал книгу из её рук и, открыв, прочёл вслух:
— Сними ладонь с моей груди,
Мы провода под током.
Друг к другу вновь, того гляди,
Нас бросит ненароком.

— Вот молодёжь пошла! — прокомментировала всё та же пенсионерка с ярко-рыжими волосами. — Девчонку-то, наверное, в первый раз видит, а уже стихи ей про ладони на груди читает.

Парень виновато улыбнулся.
— Так это ж не я, а Пастернак написал Ольге Ивинской в тысяча девятьсот сорок седьмом.

— Да он ещё и год помнит! — изумилась пенсионерка. — Вот память у молодых!

— В наши годы Пастернака в школе не изучали, — вступил в беседу её спутник. — А зря. Мы всё Пушкина зубрили да в светлое будущее верили.

— И наступило это светлое будущее? — поинтересовалась Инна.

— Ну, наверное, — седой мужчина усмехнулся, вытирая лоб клетчатым платком. — Раз кавалеры дамам ещё читают стихи в троллейбусах. По понедельникам.

— А говорил, что понедельник — день тяжёлый! — припомнила ему собственная дама.

Ухмыльнувшись, опытный кавалер на удочку не попался.
— Ну для рынка и картошки — да. А вот для стихов и знакомств — самое то. — повернувшись к парню, он одобрительно кивнул. — Ты, сынок, не теряйся. Девчонка красивая. И фигурой, и лицом. А то, что с книжкой не расстаётся, по нынешним временам тоже неплохо. Жена умной должна быть.

— Да что ты говоришь! — возмутилась пенсионерка. — А чего ж потом вам жёны умные не нравятся? Всё красивых и работящих хотите. Чтоб обед подавала, глаз радовала и молчала. Без лишних вопросов.

Парень поморщился.
— Так это кукла какая-то, а не жена. Нет, такую не надо. — он снова улыбнулся, глядя на Инну. — Пусть будет красивая: невысокая такая, стройная, с зелёными глазами и тёмными волосами. И умная, чтобы стихи Пастернака знала и понимала.
Не отводя от неё глаз, незнакомец вернул книгу.
— Ну, а обед можно вместе приготовить. Поначалу.

Пенсионерка хмыкнула
— Ты гляди какой шустрый! И обед вместе он готовить согласен. А ты спросил, как её зовут?

— И правда, — парень театрально стукнул себя ладонью по лбу. — Как зовут вас, красавица, любящая Пастернака?

— Инна.

— А я Максим. Будем дружить, читать и строить светлое будущее?

Инна, усмехнувшись, покачала головой.

— Ладно. Понял! — он поднял руки вверх. — Сдаюсь на вашу милость. Пока будем просто дружить и читать. А чтобы закрепить это, разрешите проводить вас домой и запомнить номер телефона.

— Решайся, красавица, — подбодрил пенсионер, готовясь к выходу на ближайшей остановке. — Парень хороший. Вот поверь. У меня глаз — алмаз. Я людей сразу распознаю.

— Иди уже, рентген ходячий, — проворчала спутница, подталкивая его к открывшимся дверям. — Без тебя молодёжь разберётся.

Инна посмотрела на Максима. Карие глаза ждали её ответа. И внутри что-то зашевелилось, зашептало: «Не потеряй!»

— Мне на следующей выходить, — улыбнулась она. — Если хотите, то пойдём вместе.

— Пойдём, — уверенно ответил он.

Они вышли вместе и брели по городу, опьянённые весной и очарованные этой встречей. Первой, но не последней. Первой и судьбоносной.

Конец.
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!
Мы встретились с нею случайно,
И робко мечтал я об ней,
Но долго заветная тайна
Таилась в печали моей.

Но раз в золотое мгновенье
Я высказал тайну свою;
Я видел румянец смущенья,
Услышал в ответ я "люблю".

И вспыхнули трепетно взоры,
И губы слилися в одно.
Вот старая сказка, которой
Быть юной всегда суждено.
В. Брюсов.




Название: Старая юная сказка
Фэндом: ориджиналы
Жанр: зарисовка-сиквел с львиной долей романтики
Пейринг: Максим/Инна, он/она
Рейтинг: всем понятный и доступный
Место действия: тот самый сумасшедший мир, в котором...
Время действия: XIX и XXI вв.
Примечание: ну, тут говорили, что грусть можно разбавлять лёгкой романтикой. Вот я решила тоже внести свою лепту. Герои сами сподвигли на это.
Примечание -2: Если кто-то тайно выбрал кашпо под номером 6 с этим стихотворением, прошу меня извинить. Надеюсь, ничьи планы не нарушаю.



Он часто вспоминал их первую встречу. Это был бал-маскарад, где за ним неотступно следовала скука. Шум, кутерьма, пёстрые краски - всё казалось пошлым и глупым. Он, с безразличием глядя на разноцветную толпу, ждал, когда же сестрица устанет веселиться и соизволит вернуться домой. И тогда брат с чувством выполненного долга согласится исполнить её просьбу. Последнюю за этот вечер. Просьбу, которая будет отвечать его желаниям.

Так бы и было, если бы взгляд случайно не выловил из толпы хрупкое создание в наряде из лавандового шёлка. Она, и впрямь, походила на цветок, не сочетаясь с вычурной толпой, летевшей по паркету в безумном вихре.
И мир исчез. Мир пёстрой толпы, пошлого веселья и его одиночества. Осталась только она. Фея в лавандовом платье и серебристой маске. Он не помнил, как очутился рядом с ней, как бормотал нелепые речи, приглашая на вальс.

Запомнились её улыбка, изящные руки, затянутые в шёлковые перчатки, и тонкий девичий стан. В детстве именно такой он представлял фею цветов, о которой им с сестрой читала французская гувернантка в какой-то книге.
Запомнился её голос, запомнилось, как маленьким колокольчиком в нём звенела грусть.
Он не знал, кто она. Но был узнан ею.

- Я каждый день в полдень во время прогулки смотрю на Неву. - словно невзначай обронила фея.

Больше он ничего не добился, но вознамерился каждый день гулять в том же месте, чтобы узнать её.

- И они встретились? - спросила Инна, отводя глаза от монитора.

- А ты как думаешь? - улыбнулся муж, обняв её за плечи.

- Думаю, что ты придумаешь для этой истории хороший конец.

- Угу, как в нашей, - Максим поцеловал Инну в висок.

Его губы опустились ниже и прикоснулись к её щеке.

- Люблю тебя, - зажмурившись, Инна довольно улыбалась. - Так хорошо, что мы тогда сели в одну восьмёрку.

Мужские руки развернули её и прижали к крепкому телу, от которого пахло знакомым одеколоном, ласкающе погладили спину и остановились на талии.

- Хорошо, - пробормотал Максим, медленно оставляя поцелуи на лице жены. - Наверху всё давно расписано. Такие, как мы, не могли разминуться.

- Не могли, - согласилась Инна, перед тем как поцеловать его в губы.

В их жизни за эти два года были и мелкие ссоры, и свой вихрь проблем, но такие минуты доказывали, что поэты правы. Сказка о случайной встрече двоих в этом сумасшедшем мире всегда жива, и с каждой весной она пополняется новыми персонажами.

Конец.
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!


Маринка

Автор пишет по фэндомам: БН, Гардемарины, Обнимая небо. В сети - с 2010 года. Жанр - мелодрама, начинала с лирики, со стихов, на прозу перешла позднее. Оригинальный клипмейкер.
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!
Не спрашивай: ты знаешь,
Что нежность — безотчетна,
И как ты называешь
Мой трепет — все равно;

И для чего признанье,
Когда бесповоротно
Мое существованье
Тобою решено?
О.Э.Мандельштам
Название: Последнее письмо
Жанр: стихи, драма
Герои : он и она
Время действия: это могло быть в любое время
Примечание: навеяно отчасти понятно кем и чем, отчасти датой написания доставшегося мне стихотворения Мандельштама - 7 августа 1911 года, скоро мир необратимо изменится, отчасти фильмом "Герой" о том периоде, отчасти нынешним моим настроением. Потянуло меня на драму.

«Вы удивитесь, верно, читая эти строки:
Зачем из Вашей жизни я с миром не исчез?
Прощён ли Богом буду я – демон Ваш жестокий,
Дозволено ль мне будет взирать на Вас с Небес?

Лишь здесь, на этой бойне, среди смертей и ада,
Я понял цену жизни, мне важно лишь одно:
Прочти моё посланье, мне большего не надо,
Пускай и не изменит прошедшего оно.

Я не могу ответить: к чему теперь всё это?
Мои порывы эти как хочешь назови.
И можешь мне не верить, мой добрый Ангел света,
Ты – смысл моей жизни, в сердце, в мыслях и в крови.

В непостоянном мире, безумном и жестоком
Непрошенную нежность ты в душе моей зажгла,
Здесь о тебе я грезил, как о свете звёзд далёком,
Бессонными ночами. Ты мечтой моей была!

Мечтал губами снова я уст твоих коснуться…
За боль признаний этих ты в последний раз прости…
Я верю, наши души на Землю вновь вернутся,
Через века, быть может, чтоб друг друга вновь найти…»

Письмо он не отправил, но вскоре, на рассвете,
Смертельно ранен в сердце, сжав листок в руке своей,
Он, умирая, другу вверяет строки эти,
С последним вздохом просит: «Передай отцу и ей…»

И друг его, позднее, ту волю исполняя,
Находит эту деву, словно холодом облит…
На кладбище печальном он, голову склоняя,
Её читает имя на одной из тёмных плит.
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек...
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.
Владимир Маяковский

Название: Анечка! (Размышления за столом)
Фэндом: наш, родной)
Жанр: стихи
Герои : они самые
Время и место действия: без изменений
Примечание: меня снова пробило). Жаль, здесь нельзя оформить "лесенкой", как у Маяковского. В Ворде у меня так красиво, ступенчато всё получилось, а тут к одному краю жмётся.) :sm12:

***
На старика
мне орать,
конечно,
Надо бы
тише бы,
но как можно?
И отчего
виноват
Я
вечно?
Разве понять
Меня
так уж сложно?
Свободы
хочешь?
Вот - Бог,
а вот -
дверца!
Колечко
на блюдечке -
вид
безупречен!
Я понимаю,
у всех есть
сердце,
Только
барон один
бессердечен!
Бейте его!
Так ему и надо!
Пинайте его!
Он же - Корф!
Железный!
Против такого
твоего
взгляда
Даже
острый нож
бесполезный!
Меня ты клянёшь?
Так, может статься,
Тебе по душе
объятия Шишкина?
Ты говоришь:
"Нам лучше
расстаться!"
Видимо,
вечна лишь
дружба
Мишкина.
С кем мне ещё
за тебя
бороться?!
Устал
дО смерти,
но знай об одном:
Если спасать
тебя
вновь придётся,
Приду и спасу
на краю земном!
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!
Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О, вопль женщин всех времен:
"Мой милый, что тебе я сделала?!"

И слезы ей - вода, и кровь -
Вода,- в крови, в слезах умылася!
Не мать, а мачеха - Любовь:
Не ждите ни суда, ни милости.
Марина Ивановна Цветаева


Название: Любовь - жестокая страна!
Фэндом: всё тот же))
Жанр: стихи
Герои : те же, любимые
Время и место действия: без изменений
Примечание: Понимаю, Вовка выразился наотмашь, рубанул, такого не повторить мне. Сама в шоке. Но Анна Петровна не смогла смолчать)). Позволю ей всё же высказаться, коротенько. И тогда мы с ней на время успокоимся)) Всё! Уралочка, выбравшая кашпо с ракушкой, не возражает).
PS Как же мне понравилась такая игра))). :sm36:

***
Да, я – трусиха, а ты – смел!
Ты весь – огонь, я – стужа лютая!
Чего ты от меня хотел?
Когда холопка пресловутая

Вдруг стала Вам мешать дышать,
Смутив покой героя смелого?
Когда Вас стала вопрошать:
«Владимир, что же я Вам сделала?»

Вчера ещё была рабой,
И за шампанским в лавку бегала…
А завтра вновь у нас с тобой:
«Мой милый, что тебе я сделала?!»

Спрошу кота, спрошу кольцо,
Спрошу те тряпки саломейные!
Когда ты бросишь мне в лицо
Вновь неурядицы семейные!

Моя беда или вина,
Что мне для страхов хватит малости?!
Любовь – жестокая страна!
Не жду я ни суда, ни жалости!
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!


Уралочка

Автор пишет фанфики по БН, оригинальные истории.
Увлекается русской классической литературой, интересуется фэнтези.
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!
Я глупая, а ты умён,
Живой, а я остолбенелая.
О, вопль женщин всех времён:
"Мой милый, что тебе я сделала?"

И слёзы ей - вода, и кровь -
Вода, - в крови, в слезах умылася!
Не мать, а мачеха - Любовь:
Не ждите ни суда, ни милости.

М.И. Цветаева


Название: Измена
Фендом: БН
Жанр: печальный
Пейринг: ВА
Время: постканон

Плотно закутавшись в шаль, из окна гостиной Анна глядела вслед экипажу, увозящему мужа в Петербург. Каждый раз, оставаясь в поместье, она словно бы умирала заново. Устало глядя на мёрзлую землю со свежими следами конских подков, Анна в сотый раз спрашивала себя: почему, за что? Где тот час, тот миг, в который рухнуло всё? Ещё два года назад, всего два года она чувствовала себя счастливой, спокойной, любимой. Теперь же… Три очаровательные дочки, как на подбор похожие на обожаемого мужа. Немного беспокоило, что нет ещё в роду Корфов наследника мужского пола, но надежды возлагались на дитя, что было под сердцем.
Третья дочь досталась баронессе тяжело, доктор Штерн уже не чаял избавить бедняжку от родовой горячки, порекомендовав сходящему с ума от волнения за жену барону срочно послать за священником. Владимир часами напролёт просиживал у постели Анны, вознося горячие молитвы Всевышнему, в которого, казалось до того, не очень-то и верил. Целых две недели доктор уезжал из поместья лишь для того, чтобы взять из дому чистую рубашку, находясь при больной днём и ночью.
Очнувшись на рассвете, Анна увидела спящего в кресле напротив кровати мужа. Рядом с креслом, на столике – нагромождение склянок с микстурами, таз и губка для обтирания, чашка простывшего бульона. Все дни Владимир ухаживал за женой только сам, даже на верную Варвару зарычал так страшно, что не посмела перечить, отдала барину чистую сухую сорочку и ушла вон.
Может быть, те страшные две недели переломили что-то в нём, отчего-то заставив убояться своей страсти, своей любви. Долгое время после рождения крошки, по настоянию бледной до прозрачности исхудавшей Анны крещённой чудесным именем Любовь, барон боялся даже обнять жену лишний раз, всю свою нежность и заботу выражая лишь в поцелуях тонких пальцев. Недели и месяцы с тоскою ловила баронесса в любимом взгляде серых глаз хоть намёк на возобновившуюся страсть, находя лишь печаль и боль. Неизменно пожелав спокойной ночи и запечатлев на запястье церемонный поцелуй, муж удалялся в свою спальню. Грешным делом, Анна стала уж приглядываться к дворовым девкам, не приметил ли кого взамен ослабевшей здоровьем жены? Но поведение барона оставалось безупречным.
Анна оторвалась от созерцания унылого озябшего пейзажа, присела ближе к огню, вернувшись к воспоминаниям. Всё чаще и чаще уезжая в Петербург один, при прощании барон отводил глаза, сухо целуя в щёку. «Дела, Анна, дела. Должность». В ответ на искреннюю радость жены, что вновь Корфы надобны для службы Отечеству, пусть и не на поле битвы, в делах гражданских, неожиданно резко, почти пренебрежительно бросил: «Ну должность и должность. Что с того!» Испуганная его тоном так, что даже и не подумала обидеться, решила тогда, что тяготится мирной службой, считает пустым «щёлканьем каблуками о дворцовые паркеты», оттого и сердит до несдержанности.
Возвращаясь из столицы, всё больше первый визит делал муж наверх, в детскую, однажды и вовсе забыв заглянуть в Анне в гостиную, заперся с управляющим в кабинете до ужина. На другой раз, заслышав во дворе голос приехавшего барона, выскочила к крыльцу сама, словно девчонка. Опалил осуждающим взглядом, к ручке приложился, едва поздоровавшись, и сразу на конюшню ушёл – одобрить выбор лошадок для продажи. Правда, показалось ей на миг: когда увидел её на крыльце, всколыхнулось во взгляде любимого что-то, забывающееся уже, ещё до рождения Любочкиного бывшее таким привычным, родным, необходимым.
Как же хватило решимости в ту ночь пойти самой к мужу в спальню, босиком, на цыпочках пробравшись по-воровски по коридору в кромешной мгле! Даже свечу брать не стала, чтоб, не дай Бог, не увидеть глаз любимого, коли погонит прочь с позором. Лучше уж так – безмолвной ночной тенью, незваной гостьей на ложе законного супруга, чем осуждение в холодном стальном взгляде. Или презрение? Анна не знала. Проще от неясного призрака в темноте услыхать «оставь меня» и исчезнуть так же, как и явилась, чем стоять со свечой, как тогда, перед их дуэлью с Михаилом за неё, и ждать, вглядываясь в выражение бесценных глаз вершителя судьбы своей, определения собственной участи. Не позволяя себе задуматься ни на секунду, стрелой метнулась от двери к постели, юркой ящеркой скользнула под одеяло, прильнула, опутала, оплела собою разгорячённое, жаждущее женской ласки сильное тело любимого. Во сне барон явно тяготился одиночеством собственной спальни.
Не просыпаясь ещё, схватил до боли резко, сжал почти до хруста. Не сбросив до конца вязкую тягучую трясину сладкого сна о невозможном, запретном для себя давно уже из страха сгубить хрупкую любовь свою очередными родами, простонал болезненно, жалобно почти:
– Аннушка… жизнь моя… любимая…
Счастливо засмеялась, прильнула к родному рту, едва не задохнувшись от встречного напора. Освобождаясь от оков сна, Владимир ощутил на губах вдруг солёную влагу, чего в его блаженно-мучительных снах ещё не бывало. Открыл глаза, казалось бы – а видение не исчезло. В отблесках полнолуния она в его объятиях – нежная, хрупкая, тоненькая, несмотря на тройное материнство, желанная до набата в висках.
– Аня… что… Какого чёр…!
– Не гони, Христом Богом молю, не гони, Володенька! Умру, не сходя с этого места умру ведь, коли не примешь! Пожалей меня… – жалостный стон сквозь слёзы, руки железными обручами охватили – не вырваться, не избавиться от занозы, что засела в сердце щербатым осколком и болит не только от каждого взгляда в небесные очи – от каждой мысли о ней в далёкой столице!
Целовал глаза, лоб, сладкую впадинку под ухом, избегая манящих губ… Опасно было сорваться в их бездонный пьянящий омут, из которого до озноба страшно не вернуться уже, пока всё естество его не останется в ней, до донышка, до обморока растворяясь в женской сути её, столь долго охраняемой от своих желаний, потребностей… Казалось, дышать так не нужно, как растворяться в своей любви, влечении, обладании ею – женой, любовью, надобой ежесекундной! Содрогнувшись от мгновенного воспоминания о страшных криках, что доносились из запретной для него комнаты, в которой любимая давала жизнь их третьей дочери, и тех часах, что провёл подле неё, плача и молясь об избавлении от горячечного бреда, в котором звала только его одного, смиренно попросил:
– Меня б пожалела… я же не каменный… Анечка, боюсь. Убить тебя боюсь…
– О чём ты, глупенький? – тянулась жена к вожделенным, пересохшим от сдерживаемого напряжения губам. – Как же ты меня убьёшь?
– Дитя… если вдруг… Я же не смогу жить, если…
– Родной мой, любимый… – прижималась так тесно, что стук сердца, казалось, был уж у них один на двоих, жар его томления вбирая всей кожей, сама немногим менее горяча. – Глупости всё, пустое. Я ж создана только затем, чтоб под сердцем детей твоих носить…
Владимир отчаянно замотал головой, прижав личико жены к плечу:
– Хрупкий мой цветочек, не по силам тебе больше… Всё, хватит. Не смогу больше сходить с ума, пока плод моего вожделения часами мучает тебя, убивая… Ты можешь не перенести следующих родов…
– Нет, нет, нет! Неправда! Не отказывайся от меня, любимый мой, единственный. Я сына хочу…
Сын… Как удар под дых. Он не смел заикнуться даже, что из всех троих детей более всего ждал сына в последний раз. И когда лёгкая горечь разочарования мелькнула на губах после радостного Варвариного: «Девочка у нас, барин!», устыдился немедля, заставил себя радоваться ребёнку от возлюбленной своей Аннушки. Да поздно, видно, было исправлять содеянное в мыслях предательство, невольный отказ принять безоговорочно дар небес от их с Анной любви. И наказание было тем страшнее, что переносить его выпало за его прегрешение ей: как не убила хрупкую мать родовая горячка, знают лишь доктор Штерн да Тот, кто наслал кару сию.
– Не дано, видно, сына нам, Аннушка… Дочек любить будем.
Боясь лишним движением, лишней лаской хоть ещё на йоту распалить бурлящий в них обоих вулкан, обхватил за плечи, прижал так, что не пошевелиться, не вздохнуть, борясь с искушением огладить всю, вспомнить каждый изгиб, каждую сладкую выпуклость своей желанной девочки.
– Богом молю – иди к себе, не мучай ни меня, ни себя, – а губы, не слушая разума, осыпают лёгкими касаниями золотистую макушку.
Подняла голову, насколько позволял хваткий обруч мужниных рук, поймала-таки горящий бешеной страстью стальной взгляд.
– Не уйду… некуда мне… коли прогонишь, так одна мне дорога. Та, что до ближайшего омута…
– Анна!
– Знаю я только одно – Господь не приберёт, покуда сына тебе не дам. Недаром же ты выстрадал меня, любимый мой. Пока будешь давать мне детей – жить мне на этом свете. И пусть, что в муках да горячке корчусь, зато знаю, зачем на свете этом живу да ласку пью твою. А коли нет для меня больше от тебя детей – так и я зачем?
– Нет, нет, нет, – жарко зашептал Владимир, – живи, просто живи. Для меня живи, для девочек. Всё снести могу, любые муки плоти. Возвращаюсь из Петербурга, один взгляд твой – и более не нужно ничего. Жива, здорова, ждёшь меня – и нет для меня счастья большего!
В голос зарыдав от разрывающей сердце тоски, Анна почти закричала на мужа:
– Да как же жить-то дальше одними поглядами! Когда нет тебя дома – ещё можно терпеть, а как вижу – до обморока рук твоих хочется, губ твоих, всего тебя! Неужели ты не понимаешь: я лучше родами помру, чем жить так! Не сметь коснуться, поцеловать, жар твой не чувствовать… каждого взгляда дворовой девки на тебя бояться пуще смерти!
И… он сдался. Ненавидел себя в каждый миг их соединения, за каждый жест, за каждое сладострастное движение в древнем танце любовного экстаза… Ненавидел… и благословлял силу её любви и готовности к жертве, неистовое желание любой ценой быть вместе, быть нужной, важной, необходимой, как биение сердца.
Засыпая в наконец-то расслабленных руках супруга, Анна обцеловала влажное плечо, из последних сил пробормотала:
– Только ни о чём не жалей, молю тебя. А то покоя мне ни дня, ни минутки не будет.
– Я не жалею, Анечка.
Мгновенно поверив ни разу ещё не солгавшему ни словом мужу, она спокойно заснула.
После той жаркой ночи Владимир не находил себе места от волнения. Приглядывался, наблюдал за женой пристально, каждый глубокий вздох её заставлял дрогнуть сердце и суровый, день ото дня всё темнеющий взгляд искал в чертах жены приговора – осталось ли их безумство без последствий или вновь ему глядеть в глаза смерти. Когда на Кавказе Безносая становилась перед ним, он понимал – это правильно. Он воин, его удел – ходить по краю, чувствовать её ледяное дыхание. Но когда эта дама встала у изголовья той, за чью жизнь свою отдал бы, не колеблясь ни секунды, его охватило отчаяние, ужас и – самое страшное – понимание того, что это он тому причиной! Ни за что на свете не желал он повторения того ада, через который прошёл в ночь рождения Любочки. И сказал же любимой своей, что ни о чём не сожалеет, а вот поутру настигло-таки страшное понимание: снова может попасть в лапы Костлявой его девочка, его счастье, жизнь его, воздух и свет самого его существования. Ведь сколько уж раз твердил сам себе – она слабая женщина, разбалованная отцовской заботой и твоей бескрайней нежностью и лаской, что с неё взять? Тянуться за сладостью супружеских объятий будет она всегда, презирая опасность последствий. На то и жена – для радости. Вся ответственность на муже. Жена сердцем живёт, любящим и страстным. Муж – разумом. Не должен был допускать, как ни желанно наслаждение в объятиях обожаемой до дрожи жены, чтоб хоть на миг была жизнь её подвергнута опасности.
Когда в положенный срок начались известные недомогания, в сердце Корфа вдруг будто что-то умерло. Погрязло в пучине ледяного отчаяния, насмерть замёрзло под метровой шапкой начавшихся сплошных снегопадов дружной ранней русской зимы. Бояться за Анну вдруг разом не стало сил. Корить и ненавидеть себя – тоже. А спустя несколько дней, целуя жену в прохладный лоб, стоя на крыльце у готовой к отъезду кареты, вдруг внезапно подумал: а ведь к осени, если не раньше, её уже не будет. И убил её он. Уже убил. И не важно, что она ходит, обнимает дочек, даёт распоряжения дворовым, сияет глазами в предвкушении нового материнства – её судьба решена. Решена его страстью, его жаром, его слабостью перед всепоглощающей любовью к Анне, его жертве. Ужасно стать палачом собственной любви. Уж лучше б никогда не знать её, любви этой проклятой! Лучше бы и вправду ненавидеть воспитанницу отца лютой ненавистью, той, которой прикрывался от страсти к своей навязанной сестре от всего мира. Ну почему маска ненависти не приросла намертво, из второй натуры не проникла в первую, заменив собою ту сущность его, что опутала, околдовала Анну своей любовью, в итоге убив. Почти убив. Но что значат те несколько месяцев, что оставляет плод их вожделения обоюдного своей матери, покуда не разрастётся, заполнив собою всё чрево и придёт ему срок разорвать плотские узы с нею, забрав и саму жизнь?

Барон Владимир Иванович Корф сидел в кабинете собственного особняка на Фонтанке в глубокой задумчивости. Управляющий особняка, старый добрый Степан Игнатьич преставился в минувшую субботу. Об этом хозяин дома узнал, вернувшись из Двугорского, где большую часть года проживала жена с детьми. Анна не особенно любила ни суету столицы, ни сам особняк, предпочитая свежий воздух родного поместья. «Да и деткам тут гораздо лучше, Володя – отвечала жена на его постоянные попытки перевезти семью поближе к месту своей службы. – Ты ведь сам говоришь – здесь совсем недалеко, – тихонько улыбалась Анна, поглаживая мужа по рукаву мундира, – приезжаешь часто, дети и соскучиться не успевают». «А ты?» Жена неизменно краснела и отводила свои прекрасные серо-голубые глаза. «Я всегда скучаю». Владимир недоумевал: «Но отчего тогда, Анечка?» «Так лучше. Так правильно, Володя».
Непонятная в своё время настойчивость жены теперь давала спасение. Спасение, переходящее в личный ад. Его, барона Владимира Корфа, боевого офицера, персональный ад. Не смотреть ежедневно в глаза почти приговорённой к неминуемо гибели новыми родами супруги. Мучиться совестью невольного палача, почти не спать ночами, мечась во мраке одинокой спальни на слишком большой для одного супружеской постели. Молиться и пить. Ехать в Двугорское только тогда, когда долгое отсутствие отца и мужа становилось уж вовсе неприличным. Иногда всего на несколько часов, чтобы, упаси Бог, не остаться в поместье на ночь.
Возвращаться в пустой городской особняк и снова молиться и пить. Долгожданные перерывы – только на службу. Дела и заботы служебные давали вожделенный отдых мозгу и совести. До вечера. А после – снова личный ад.
Вскользь упомянул Репнину о смерти управляющего особняком. Как по мановению волшебной палочки, у Мишеля нашёлся способ в этой проблеме помочь другу, избавляя от забот. Судьба словно бы нарочно решала любые проблемы барона без особых усилий, с усмешкой оставляя всё его свободное от службы время на терзания, уже почти граничившие с безумием.
Приняв в кабинете приехавшего по протекции Репнина дальнего родственника одной из тётушек Мишеля господина Смирнова с дочерью, Корф с трудом скрыл удивление. Когда Репнин сказал, что места ищет вдовец с ребёнком, он представил себе дитя лет десяти с тоненькими косичками и любимой куклой в обнимку. И совершенно не готов был увидать пожилого господина, практически годившегося ему в отцы, а позади него прелестное юное создание с каштановыми кудрями, представленное отцом Зоинькою, никак не моложе восемнадцати лет. Едва дочь нового управляющего подняла на Владимира скромно до того потупленные долу очи, барона захлестнула до боли знакомая бездонная серо-голубая чистота и убившая жалкие остатки жизни, ещё теплившиеся где-то в глубине почти помертвевшей души, холодная, лишённая живых эмоций, безжалостно-рациональная мысль: «Сможет ли это дитя стать доброй мачехой юным баронессам?»
Мой ник-нейм JK et Светлая забит!
Страницы: 1
Ответить
Читают тему
Форма ответов
Текст сообщения*
Ничего не найдено
Отправить Отменить
 
Ссылки на произведения наших авторов
Сайт создан и поддерживается на благотвортельных началах Echo-Group