Уважаемые гости! Если вы оставляете комментарии на форуме, подписывайте ник. Безымянные комментарии будут удаляться!

Кофейня  Поиск  Лунное братство  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти  



 

   RSS

Сказки Гамаюна

Сборник зарисовок Песчаной Эфы
Страницы: Пред. 1 2 3 4 5 След.
Ответы
Стихотворение великолепное!!!! Браво!!!
Критика необходима, грубость бесполезна (Ян Сибелиус).
Песчаная Эфа пишет:
Цитата
Прости меня, мой август, – я слепа.
Пусть он не помнит мое имя – я раба.
Испив вина из сотого стакана,
Не скажет, не посмеет: «Я любил вас,
Анна…»

Как долго я мечтал... ожить душою
И холод растопить в твоих глазах.
И пропасть перейти, и прыгнуть с головою
В твой мир, живущий лишь в мечтах!

Прости, не удержалась..
Песчаная Эфа пишет:
Цитата
Банальное

Эфа! Потрясающее стихотворение! Давай еще!
zhu4ka, неее. Поэтическое творчество - это не фанфики, к нему я отношусь серьезнее.
Мне понравилось. Удивительно, все пытаются разобраться в том, какой же был Корф в начале сериала. А здесь всего у в нескольких строчках всё понятно. Все началось с любви, неистовой и невозможной.
Девочки, спасибо за комментарии!

Нюш, очень в тему!
Баллада о молоке

Жанр: Исповедь Владимира Корфа

Ко Дню рождения СЕлены.



Вечер спускается на город, даря долгожданную прохладу. Июльский воздух постепенно остывает, и можно идти в тени деревьев и не материться, истекая потом. Можно спокойно курить и идти домой, что я, собственно, и делаю.
До моего дома – четыре квартала, и сегодня я иду пешком. Захотелось.
Моя квартира уже более ста лет, с перерывами на национализацию, принадлежит Корфам. Фирменная такая корфовская квартира. Большая, светлая.
Я заворачиваю в минимаркет, беру молоко. Не конфеты-шампанское, не цветы, а именно молоко. Все как тогда.
Лет пять назад я был влюблен и, покупая вот здесь молоко, о чем-то до дикости смешном и нелепом говорил маленькой девушке рядом со мной, а она смеялась на мои шутки и не давала покупать обезжиренное молоко.
Тогда компанией руководил мой отец, а я, оболтус двадцати пяти лет, пытался во все это дело вникнуть. И у меня это почти получилось, пока однажды все мое рвение не пошло ко всем чертям – я влюбился!
Нет, не скажу, что до этого был крабом-отшельником и вообще монахом. Отнюдь, никак и никогда, спросите Романова. Но эта…
Анна пришла к нам на работу с хорошим, но провинциальным дипломом. На нее свысока (что, учитывая рост, вообще не трудно) посмотрели еще на выходе из лифта. Но она удержалась, устояла, и добралась-таки в кабинет моего отца. Там испытание посложнее. На искренность. Батя только выглядел добродушным Лесовичком, а на деле – чистый тебе дядька Черномор! Глазами зыркнет, просканирует, флюорограмму и ЭКГ сделает – и только потом заговорит. Анну он одобрил, ко мне в отдел отправил. Учиться, уму-разуму набираться. Господи, лучше бы он этого не делал!
Разумеется, это гордое как сосна на скале существо меня отшило в первый же день. Я не расстроился, но и не сдался. Время было.
Впрочем, и сам процесс «отшива» не предполагал дальнейшей натянутости в отношениях. На все мои подкаты она просто пожимала плечами, точно не понимая или не сочтя это опаснее неудачной дружеской шутки.
Она простенько одевалась, даже слишком простенько. Не красилась и связывала волосы в простой хвост. Но это совсем не мешало ей быть – а) красавицей, б) железной.
Она, как молодой специалист, ловко справлялась со всеми сводками и диаграммами, с которыми из-за нудности никто не хотел возиться. Она внешне улыбчиво и спокойно, но, по сути, довольно жестко общалась с фирмами-поставщиками оборудования, если те лажали. Это ее спокойствие меня цепляло. Мне его не хватало. Мне оно стало необходимым.
Я старался быть ближе, но уже особо не навязывался. Иногда ходил хвостом. Чаще просто старался дать занятие, которое нужно выполнять если не вместе, то хотя бы рядом. Все бестолку.
Две недели спустя я стал замечать неладное. Как любой нормальный мужик, заметил я это далеко не сразу.
Сначала исчезли свитера под горло. От первого декольте я долго собирал сначала все челюсти, потом слюни, потом все вместе, потому что мне залепили пощечину за то, что я туда практически носом уперся. Потом стали появляться накрашенный ноготки, юбки. Потом в ход пошли прическа и макияж, и я пал сраженный. Горе мне было, когда я узнал причину всего ЭТОГО.
Подумать только! Превращению серой, пусть и строгой мышки в красавицу-леди я был обязан… Лучшему другу! Мишке! Твою дивизию, люди! Я, слепой влюбленный идиот, узнал обо всем только еще через неделю. Так вот почему! Так вот… Твою ж…
Я давно не испытываю то жутко собственническое чувство влюбленности, и от своей тогдашней дурости мне сейчас тошно. Я не выдержал, и велел Анне держаться от нашего юриста Репнина подальше. Меня окатили волной презрения и деликатно порекомендовали не соваться не в свое дело. Я взбесился. Я доставал ее придирками по поводу и без, но она точно не замечала меня. И от этого становилось только хуже.
Так и повелось у нас. Я либо придирался, как бык на корриде, либо изображал веселую красную тряпку на той же корриде, которая никого и ничего не замечает. Она сразу же отвечала неизменным равнодушием. Мих, все это наблюдающий и просекающий, под чутким руководством сестрицы-нашего психолога Натали, из всей этой истории слинял. Правда, Анна, кажется, этого не заметила. Мы продолжали водить друг друга за нос и убеждать в абсолютном равнодушии, и с тем же успехом уверялись в этом сами.
Жизнь превратилась в какой-то глупый фарс, и мне уже ничего не хотелось. Честно. Ни добиваться ее, ни уговаривать. Я выгорел, устал, и дико хотел в горы на недельку.
Все изменилось из-за вот такой же бутылки молока, которую я кладу в корзину. У меня в ту субботу отравилась кошка, и соседка порекомендовала дать ей активированного угля с молоком. А кто его знает, какое ей молоко теперь можно?! Я стоял, аки баран, разглядывая витрину. Краем глаза увидел – она рядом. Пытается незаметно взять бутылку и уйти. Не получится! Я сегодня злой.
Я развернулся слишком резко – и она испугалась. Выронила стеклянную бутылку на землю. Мы так и стояли, глаза в глаза, пока молоко аккуратными лужицами затекало мне под ботинки и огибало ее каблучки.
- Молодые люди, платить кто будет?! – прозвучал визгливый голос.
Я ответил, что заплачу, лишь бы она заткнулась. Потому что Анна смотрела мне в глаза не мигая. Она осторожно сделала шаг назад, понимая, что запросто может поскользнуться. Шагаю следом, беру, как стояла, в позе солдатика, и отношу подальше. Ноль реакции. Она что, зомбирована?!
Только когда поставил ее на пол, она вдруг уперлась руками в плечи.
- Отпусти, слышишь? – тихо шепнула, я и не расслышал толком.
Не отпустил.
- Отпусти! – уже кричит.
- Ты чего? – спросил строго, - Я же тебя не краду!
Она не нашлась что ответить, но смотрела строго. Не выдержал – рассмеялся. В тот вечер мы шли домой вместе – благо, жили недалеко.
Два месяца искреннего счастья, легкого, как тополиный пух, промчались со скоростью курьерского поезда. После того злополучного дня я навсегда забыл, что значит влюбленность. Это мелкое, искристое чувство совсем не подходило для той жизни, в которую нас окунули.
Утром не стало отца. Инсульт, несколько часов – и его нет. В гробе на столе лежит человек с кривой улыбкой на губах – его лицо сразу взял паралич. А в обед с Анной долго, очень долго говорил партнер отца по бизнесу. От него она вышла бледная, как смерть, и вернула мне ключи от дома. Уже потом, много месяцев спустя я узнал, что он, оказывается, ее отец, о существовании которого она не знала. Что он, желая побыстрее выбросить меня из игры и не желая для дочери такой партии, поставил ей жесткий ультиматум… Она выбрала мою жизнь и свободу от себя. Если бы я тогда только знал! Догнал бы, вернул, Долгорукого послал бы к чертям, вместе с его длинными руками в прямом и фамильном смысле! Сменил бы недостойное чувство влюбленности на любовь. На настоящую.
Я уже поднимаюсь по лестнице, тихо открываю входную дверь. Кладу ключи на столик, так же тихо разуваюсь. В доме прохладно, светло и так спокойно. Оставляю пакеты на кухне, перехожу в гостиную. Так и есть.
Анна спит у кровати Саньки. Он снова всю ночь не давал нам спать, демонстрируя, что страсть деда к пению в роду не угасла. Осторожно касаюсь светлых локонов.
- Ты уже? – заспанные глаза сияют, - А я уснула… Ужин на столе, идем! – тихо шепчет она, бросив взгляд на сына и поворачиваясь ко мне.
- Я молоко купил, - отвечаю так же тихо.
Так все просто и банально. Тихо и по-настоящему. Я больше не влюбляюсь. Я люблю. Я все же догнал ее. Но мы одни знаем, чего нам стоила эта роскошь – засыпать и просыпаться рядом, пить на кухне молоко и стирать пеленки Сане. Мы одни помним весь кошмар долгого года борьбы с собой и другими, сражение на смерть за свое счастье. Потом еще год мы лечили ее загубленную новообразовавшимся отцом нервную систему, чуть меньше – мои серьезные побои от рук его охраны. Но мы выдержали и выстояли, чтобы вот так просто я принес домой молоко, а она смущалась, что уснула, не встретив меня…

Хорошая сказка. Особенно рассказанная на ночь, как получилось со мной.
Все правильно.
Спасибо.
anglette, спасибо, рада, что понравилось))
Название: Созвездие белого мрамора
Пейринг: морально сложный. Реально тоже не очень прост…
Время: наше
Герои: все известны
Сюжет: стар, как вся наша цивилизация

За окнами его студии сгущался день, преобразуясь в нежную, неяркую белую ночь. Питер замирал, заглядывая в окна, в сером сумраке своем пытаясь разглядеть, что выходит из-под резца мастера. Белый мрамор, тускнеющий в неярком свете, все четче и яснее приобретал очертания – живые очертания! Кажется, почти не было слышно ударов его инструментов. Кажется, неслышная простым смертным музыка скрыла от слуха ненужные звуки, оставив лишь свои странные, манящие переливы.
Осыпались на пол крошки мрамора, рождая звон в унисон музыки его вдохновения. Белой пылью покрылась темнеющая мастерская. Его сияющий, почти безумный взгляд в неверном отблеске искусственного света. Восхищенные глаза мастера, являющего миру свою душу…
Сильные пальцы, непривычно тонкие для мужской ладони, стерли пыль с каменного женского плеча, тонкой ключицы. На секунду показалось – её кожа теплая. Каменные складки ткани, оголяющие часть груди. Дальше – ещё пока грубый мрамор. Долго не решался взглянуть в её лицо, точно это не он его создал – сегодня, сейчас, вот только что!
А посмотрев – обмер. Из камня на него смотрела богиня. Душа. Анима. Сглотнул, проведя пальцами по её скуле. Склоненная – не то сочувствующая, не то осуждающая, то ли милосердная, то ли карающая. Ещё не свободны от каменной глыбы её волосы, но белый завиток уже приник к виску, ласкаясь и лаская.
Пальцы, белые от налета мраморной пыли, не решаясь, проходят в миллиметре от её виска. Запыленный, но счастливый мастер сполз к постаменту своего будущего шедевра, да так и уснул с совершенно блаженным выражением лица.
Утром в студию ворвался вечный укор его совести – художник Мишка Репнин.
- Корф, подъем, пошли выставочный зал смотреть!
Из большой комнаты кто-то сонно буркнул ""Иду!"" и завозился. Репнин победно распахнул двери.
- Ого-о-о… Да тут у нас процесс в разгаре… Корф!! Корф, она потрясающая…
Скульптор открыл глаза.
- Выйди вон, - хрипло со сна выдавил он, - Вон пошел!!
- Да иду, иду, - захихикал Репнин, поднимая руки в капитуляции и шествуя на кухню. Дурной нрав талантливого скульптора, особенно его резкость по отношению к незавершенным работам, была известна всем и, пожалуй, только Репнин да Романов, такие же повернутые на искусстве, понимали и принимали его. Сашка держал свою галерею, а художник и зодчий создавали удивительные для современного искусства картины и скульптуры – академические, одухотворённые, новые в своей классике, традиционные в гиперреализме.
На кухне, под сигарету и холостяцкую яичницу Репнин все-таки довел до сознания Владимира новости. Пережевывая позавчерашний хлеб, Мишка заявил:
- Так вот, мой сиятельный калос демиургос, Романов нашел окошко для нашей выставки. Шишку за порог выдворил, ты зацени! Две недели в его галерее - наши! С семнадцатого!
- Угу, - серые глаза Корфа что-то отчужденно рассматривали за окном. Улыбка – та самая, на одну сторону, ироничная и чуть снисходительная, змеилась на губах.
- Ко-о-орф!! – Репнин помахал ломтем хлеба перед глазами друга.
- А?
- Ты здесь?
- Здесь…
- О-о-о-о… - протянул Репнин и отправил в рот хлеб, - Все с тобой ясно. Иди к своей красавице, а я…
Лицо Корфа вмиг изменилось – побледнело, даже, кажется, посуровело.
- Что? – произнес он тихо.
Репнин только отмахнулся:
- Если ты будешь так ревновать к каждой своей работе, я подумаю о твоей вменяемости!
- Что делать? – так же тихо переспросил скульптор, нервно затягиваясь сигаретой.
-То есть невменяемость тебя не беспокоит? – повеселел художник.
- Нарываешься, Репнин!
- Ой, да ну тебя! В четыре за тобой Романов заедет, - Мишка встал из-за стола, - Псих ты!
- Шуруй давай! – уже беззлобно отправил его Корф и, залпом выпив кофе, вернулся в комнату.
Она стояла так же, как и вчера, и волшебства в её облике не убавилось – только касаться уже не так страшно.
- Как тебя зовут? – негромко спросил он, проведя пальцами по каменным складкам, - какая глупость… Какое имя может быть у той, кого еще нет?
И вот резец в сильных и ловких руках линия за линией, удар за ударом освобождал её из власти белого мрамора, лишнего мрамора.
Вот уже волосы послушной рекой упали на спину. Каждый волосок обрел свое место, естественной белизной отражая упавшие тени. Спина разделена изумительной впадиной, к которой так непреодолимо хочется прижаться губами…
- Репнин прав, она прекрасна, - разделось от двери.
- Я заберу у вас ключи, - разделся из-за глыбы мрамора жесткий голос. – У обоих!
Впрочем, Романов, с присущей ему непосредственностью продолжил издеваться над другом. Деликатностью Репнина он не отличался.
- Слушай, прямо Анна-королева Франции…, - Сашка хихикнул, - маленькая, но очень гордая…
Скульптор вылез из-за своего творения, грозно сверкая глазами. Звякнули инструменты, падая на столик. Но за шкирку Саньку никто не вытолкал – вспышка озарения посетила гениальную голову секундой раньше. ""Анна…"" Да, её будут звать именно так. Анна – его мраморная душа…
Поездка в выставочный зал Романова, распланировка их с Мишкой совместной выставки заняли несколько часов, и в студию Владимир вернулся уже ближе к полуночи. Она стояла все там же – свободнее, чем вчера, прекраснее, чем вчера… желаннее, чем вчера.
- Добрый вечер, Анна… - Корф остановился в дверях. Безумно захотелось, чтобы она подняла свою голову, свои чудесные глаза, может, даже ответила ему…
Он прошел в комнату и сел у подножия статуи, там, где – он клянется! – уже сегодня будут обернутые в мраморную ткань ноги. Ключ предусмотрительно оставил в замке, чтобы ни один художник или галерист не просунули свои любопытные моськи в страсть его таинства.
Снова легла на землю ночь, а безумный скульптор вынимал из камня свою грезу. Изгиб талии, бедер, чуть оголившаяся грудь, тонкие каменные пальцы: одна рука сжимает сползающую накидку, она еще не готова, другая же, свободная, идеальная, застыла в воздухе, чего-то ожидая. Прикоснуться к ней губами – невесомо, галантно, непринужденно. Глупость!
Несколько дней спустя, уже готовя к открытию выставку, Сашка пребольно ткнул Корфа в плечо:
- Чего?
- Что ""чего?"", это до тебя не докричаться! Сколько можно из реальности выпадать, богема, блин! Вы же с Репниным всю жизнь мне уши грели, что вы не такие, что вы – нормальные! Что-то я не замечаю!
Весь монолог раздраженный галерист низвергал на голову Корфа со стремянки, держа в руках очередную мишкину картину.
- Он влюбился! – поддакнул автор полотна, придерживая стремянку. – Блин, зря мы это… Романов, слезай, он нас сейчас опрокинет…
Двое друзей, хохоча, бросились прочь от Владимира, но Корф даже не двинулся. Зажмурился, прогоняя с лица кислое выражение. Надо же. Глупость какая! Он – нормальный мужик с нормальной ориентацией, а камни – это камни. Это каким же извращенцем надо быть, чтобы влюбиться в камень! В мрамор! Скульптуру! В Анну…
Некстати вспомнилась любимая фраза почти любого женского страдания на публику: ""никогда не будем вместе"". Что бы они понимали в невозможности!
Он спал у её ног, что-то долго, часами рассказывал ей, а потом смотрел сны, в которых она отвечала ему. В которых звучал её голос, так похожий на ту самую музыку его белых ночей. Наутро чудо испарялось, начиналась новая работа, пока однажды Владимир не осознал – она свободна. Камень больше не держит её. Она идеальна. Спустил её с постамента, поставил рядом. Маленькая. Анна.
Придя вечером после открытия выставки, Владимир положил к её ногам цветы. Обхватил чуть дрожащими руками холодную мраморную голову, прижался лбом к белому лбу.
- Что же ты делаешь со мной? А-а-анна… Я с ума схожу…
Короткое касание к каменным губам – и сердце предательски сжимается. Любить ночами живых, теплых моделей не так волнительно, как касаться собственной мраморной статуи.
Корф отер ладонью лицо. Безумие! Правы мужики. Крыша действительно отчетливо зашуршала черепицей.
Он ворочался на простынях – снова Анна снилась ему. Живая, лучащаяся.
Невозможно.
В тот вечер он напился вусмерть. Пришел домой, потянулся за молотком.
- Подделка… Суррогат! Фальшивка! Камень!! – кричал он, а мрамор серел, тускнел и будто становился меньше. Молоток занесен над прекрасной богиней, но пыл угас: показалось отчего-то – сейчас взглянула на него, подняв глаза, полные боли. Молоток летит в сторону, мужчина в который раз падает к её ногам. Впервые – в отчаянии. Руки обхватывают бедра, поцелуи греют её мраморный живот.
- Прости, прости, - шепчут безумные губы между поцелуями, - прости меня…
Нет, так невозможно!!
Впору в петлю лезть. Не он первый - не он последний. Будет на одного скульптора в мире меньше.
Он понимал, что сходит с ума, но уже не мог остановиться. Не мог не спешить к ней. Не мог не целовать холодные губы и мраморные волосы. Не мог, не мог!
- Корф крышей едет, - говорил Репнин Романову. – Он, кажется, музу себе нашел, по крайней мере, она все его работы оценивает… Он так говорит… Корф под каблуком! Бред!!
Романов посмотрел на свет сквозь бокал.
- Ну мало ли загулов было! Согласен, тут с катушек слетел… Может, женится…
- Боже упаси! На музах не женятся! – парировал художник.
Романов грустно хихикнул.
- Э нет. Этот легко соединит воедино Афродиту Небесную с Афродитой Площадной!
- Ты прав, - раздалось над их головами, и Корф бросил на стол ключи от Репнинской мансарды-студии, - мужики, я, кажется, её люблю…
За окном что-то зазвенело, но мужчины не обратили внимания. Корф даже не пил – говорил. Правда, ни один из его друзей так и не понял, что речь идет о статуе, и, недовольный их недогадливостью, злой Корф убрался восвояси.
В студии что-то неуловимо изменилось. Похолодевший Корф бросился в большую комнату. Анны не было. Стояла на месте начатая статуя безумного Нерона, заказанная для сада очередного олигарха. Разбросаны инструменты. Белый шелк на полу… Его здесь не было…
- Ты пришел, - голос сзади, - я боялась… Что не придешь…
Развернулся всем телом, подозревая мозг в свершившемся безумии своей страсти. Разорвал воротник.
- Не может быть.
Она пожала плечами, обернутыми в теплый плед. Совершенно не романтичная ткань вокруг её уже не такого белого тела заставила поверить – это реальность.
Красивые, живые, синие глазища глянули испуганно.
- Мне страшно. Я не умею жить в твоем мире. А еще я боюсь, что снова… будет холодно…
Не веря ощущениям собственных рук, сгреб её в охапку.
- Не будет, клянусь тебе…

Страстный в своей немного безумной любви Корф прекрасен!
Воистину, сила любви не знает границ: холодный камень очередного Пигмалиона оживает. Люблю этот миф.
Пусть поиск идеала меня всегда смущал в реальной жизни, но стремление к нему я всегда уважала.
Про безысходность очень верно подмечено!

Эфа, спасибо за удовольствие!
Нюш, я нас с тобой заложу.

Эфа, мы с Нюшей твой рассказ в Контакте обсуждали. Очень красиво.
Жемчужина Угадайки!!!

Прости, скажу одну вещь, рассказ очень странно смотрится на одной странице с другими ...хм..хм.. занимательными фиками.

Корф прекрасен. Его любовь оживила камень.
Мне понравилось, что вокруг Корфа существовала богемная жизнь, шуточки друзей.
Это отделяло реальное от нереального, идеал от обыденности.

Шикарно! Шикарно!

Спасибо тебе большое.
Мне этот фик тоже понравился в Угадайке. Интересное начало и описание работы скульптура, его одержимость - это очень понравилось.

Теперь главное, что дальше? Спасибо и жду продолжения.
Мастерство не прокуришь, не пропьешь! Образно, по-Эфовски, если можно так выразиться =))) Ярко написано, ну я Америку не открою, сказав это =)
А по фику. Очень надеюсь, что Корфа в психушку друзья не запрут, а то сАвсем грустно будет... Реальность или сказка?
Жду продолжения...
Эфа, спасибо!
Оригинальный подход. Корф - скульптор, Анна - прекрасный шедевр. По-моему, такое впервые в фикрайтерстве. Эфа, спасибо за новизну. Символичность какая-то через всю историю проходит.
Критика необходима, грубость бесполезна (Ян Сибелиус).
Страницы: Пред. 1 2 3 4 5 След.
Читают тему
Ссылки на произведения наших авторов
Сайт создан и поддерживается на благотвортельных началах Echo-Group