Уважаемые гости! Если вы оставляете комментарии на форуме, подписывайте ник. Безымянные комментарии будут удаляться!

Кофейня  Поиск  Лунное братство  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти  



 

Сообщение успешно добавлено.

   RSS

"Эдельвейс"

Название: ""Эдельвейс""
Автор: Дея
Жанр: Мелодрама
Герои: Да почти все наши…
Пейринг: как обычно, ничего нового.
Рейтинг: не придумала еще...

Страницы: Пред. 1 ... 7 8 9 10 11 След.
Ответы
Нет, уже не далеко. ... Почти скоро.
В лесу их ждали всадники на тонконогих кабардинских конях. Подъехав к ним, Истомин несколько минут о чем-то негромко говорил. Анна не слышала их разговора, и с любопытством стала рассматривать людей, что ожидали их. Это была небольшая группа из семи человек, некоторые из них в таких же, как и Анна, лохматых папахах, скрывающих половину лиц, в бешметах и различных кафтанах, скорее напоминающих заношенные халаты, кое-как перевязанные кушаками. Люди поправляли кинжалы, за своими поясами, удерживали коней и угрюмо смотрели на русских. Почти все из них были молоды, и лишь двое средних лет, с одним из которых говорил Истомин.
Их беседа закончилась быстро, и все тронули коней, легко перейдя в галоп. Анна тут же вцепилась в поводья, подобравшись в седле, с тоской, приготовившись к долгой скачке. Но ехали они сравнительно недолго, во всяком случае, подъехав к речке, на переправе, они остановились. Чеченец, с которым говорил Истомин, что-то сказал, и достал черные повязки, которые следовало повязать на глаза русским. Прошло еще немного времени, и Анна по слуху стала различать разные звуки, говорившие о том, что узкая и мелкая речка осталась позади, и они приближаются к какому-то селению; небольшому аулу или селу. То там, то здесь раздавались детские голоса, блеяли козы, вдалеке стучала наковальня, где-то бил кнут и доносился затейливый свист пастуха, подзывающего свою собаку.
Их остановили и, велев снять повязки, спешились. Анна стянула повязку и огляделась. Они находились на просторном дворе, за их спиной был забор, сложенный из камня, и широкие деревянные ворота, которые поспешно закрывали, а прямо перед ними длинный, низкий дом с открытыми настежь дверями. Мужчины ловко спрыгивали с коней, и она на мгновение растерялась, ей всего несколько раз приходилось так спешиваться; перекидывать ногу через лошадь и прыгать, и она не слишком хорошо усвоила, как это надо делать. Она собралась с духом, стянула рукавицу, и крепче удерживаясь пальцами и попробовала повторить, но вышло не слишком хорошо, и вместо того, чтобы лихо спрыгнуть, она неуклюже заскользила по корпусу лошади вниз. Ей очень хотелось думать, что никто из мужчин не видел этого конфуза, но она ошиблась, молодой чеченец пристально рассматривал ее руки из-под своей лохматой шапки.
Их проводили в дом, и они оказались посередине просторной комнаты, в которой почти совсем не было мебели, огромный ковер на полу, а на стенах развешено всякого рода холодное оружие, от небольших кинжалов до длинных шашек. Под всем этим великолепием на ковре были навалены разноцветные подушки совершенно разных размеров, на которых восседали около двух десятков различных людей, перед ними стоял невысокий чайный столик, а в углах комнаты большие сундуки, прикрытые домоткаными коврами. В большинстве своем это были уже пожилые мужчины, но были и такие, почтенные старцы, что Анна только успела удивиться, пока ее не оттеснили к стене Репнин и Тимофей Ильич, закрыв своими спинами.

Их было всего пятеро, Истомин, Репнин, есаул Тимофей Ильич, и два казака, одним из которых была переодетая Анна. Истомин взял на себя все переговоры с той стороной, он неплохо знал чеченский и ингушский языки, но с персидским дело обстояло гораздо хуже, Истомин на нем почти не говорил, хотя многое понимал. Михаил представлял интересы семьи Долгоруких, выступал человеком, который привез деньги, а Тимофей Ильич с казаками представляли собой охрану всей небольшой делегации.

Она потратила полдня в кабинете полковника, убеждая и самого Попова и недоверчивого Фролова и Истомина в необходимости ее присутствия в этом миссии. Она приводила какие-то не слишком убедительные доводы, спорила, доказывала, и в конце концов, просто расплакалась. Она клялась, что в казачьей одежде ее никто не узнает, и что единственное, что она хочет это просто увидеть мужа.
— Анна Петровна, вы и так увидите Владимира Ивановича, как только ребята привезут его сюда, – успокаивая, полковник подал ей воды, — Но ваша идея невозможна. Это исключено!
— Нет! – расплакалась Анна, — Его могут не отпустить, или еще что-нибудь ужасное случиться! Ведь может произойти все что угодно, и я опять его не увижу.
Фролов переглянулся с Репниным и тяжело вздохнул. Михаил наклонился к Анне и подал ей платок, — А если что-нибудь ужасное случится с вами? Вы подумали об этом? Что мы скажем Владимиру? И что я скажу вашему сыну, Лизе, Петру Михайловичу?
— Но, Миша, что вы говорите!
Истомин подошел ближе и присел перед Анной.
— Анне Петровна, я не стану вам запрещать, и утешать тоже не стану, я просто скажу, что для того, чтобы забрать вашего мужа, мы будем скакать на лошадях несколько часов. Будет жарко, воды будет мало, остановиться и отдохнуть у нас тоже не получиться. Потом нас встретят чеченцы и мы поедем к ним, а это, как вы понимаете, не к тетке на блины... мы и есаула с казаками-то берем не для простой прогулки.
— Я отлично держусь в седле, – подняла голову она и упрямо взглянула на мужчин.
— В дамском седле, как я понимаю, – недоверчиво хмыкнул Фролов.
Анна вспыхнула и вскочила со стула.
— Я докажу вам, Сергей Петрович, держу пари, что к завтрашнему дню выучусь ездить по-мужски не хуже вашего есаула! И еще, господа, – она подняла лицо и обвела всех упрямым, холодным взглядом, — Если завтра же я не смогу переубедить вас, можете смело отправлять меня домой, как самую глупую и самодовольную женщину в мире.
Она направилась к двери и на пороге обернулась, — Как вы не понимаете, господа, я научусь всему чему угодно: курить, стрелять, ездить по-мужски, лишь бы вытащить его оттуда, – грустно сказала она и вышла.
Офицеры, провожая ее глазами, молчали.

Ее приготовления заняли весь вечер и почти всю ночь. Пока Матрена перешивала старую черкеску, Анну, одетую в солдатские шаровары, гонял по леваде Ильич. В мужском седле у нее болели ноги, бедра сводило судорогой, но к концу пятого часа тренировки, еле сползая с коня, Анна была горда; она выучилась не только приличному кентеру, но и сумела взять достаточно быстрый галоп.
К вечеру следующего дня, она, одетая в черкеску и папаху, скакала перед полковником и его офицерами. Анна не морщилась и не стонала, хотя тело ныло от непривычной позы. Она ликовала, видя одобрение в глазах Ильича. В итоге Анна получила одобрение не только есаула и Репнина, но и Истомина.
Чтобы скрыть маленькие, хрупкие руки, ей выдали рукавицы, чтобы спрятать светлые волосы и тонкую шею, нашли огромную белую папаху, которая съезжала на глаза и была жутко неудобной. Хуже всего дело обстояло с сапогами, на женскую ножку не подходили ни одни сапоги в гарнизоне. В итоге, намотав не один слой материи, и укрепив все это шерстяными носками, надели самые маленькие сапоги, какие только нашли. Голенище затянули ремнями и все это спрятали по походные рейтузы, натянув штрипки на каблук. Приготовления были завершены.
Спасибо за продолжение) Когда-то я хотела прочитать такой сюжет, в котором Анна бы приехала спасать Владимира из плена в мужском платье. Мне казалось это очень необычным, интересным и рискованным. По моему вы первая написали об этом, хотя я могу ошибаться. Очень интересно и хочется узнать, что было дальше. И чтобы Владимиру наконец открылась любовь и главное верность его супруги)
После короткого приветствия, на которое чеченцы нестройно кивнули, Истомин потребовал:
— Мы хотим видеть пленных, нам необходимо удостовериться, что оба человека живы и находятся в добром здравии.
— Они живы, — вперед выступил то же человек, с которым Истомин говорил еще в лесу, и который велел у переправы завязать глаза. Очевидно, он был выбран общиной, для разговора с ними.
— Мы хотим убедиться в этом, — настаивал Петр Иванович.
— Можешь мне верить, они живы, — не меняя интонации, повторил чеченец на сносном русском языке.
— Когда мы меняли своих людей на твоих, ты сказал, что офицеров отдашь нам здесь. Мы приехали, но не видим их.
— Ты слишком много говоришь, а еще больше желаешь получить. Сначала поговорим о том, сколько ты заплатишь. — чуть усмехнувшись, ответил человек, — Сколько ты дашь за головы своих братьев?
Последний вопрос напугал Анну, и она оглянулась на есаула, что стоял по правую сторону от нее.
— Что значит головы? — прошептала она.
Тимофей Ильич неодобрительно скосил на нее глаза, но не проронил ни слова.
— Что он сказал? Почему головы? — опять повторила шепотом Анна, и Репнин обернулся, сердито взглянув на нее, отчего женщина испугалась и замолчала. Но, к сожалению, эта небольшая размолвка не укрылась от глаз местного парня в папахе, что стоял у самого входа. Он еще во дворе увидел этого невысокого казачка, который позабавил его своим почти девичьим сложением и неловкостью.
— Мы уже обговорили сумму, которую вы хотите получить за обоих. Разве что-то изменилось?
— Э-э… — усмехнувшись хитроватой улыбкой, протянул горец, — Мы договорились с тобой, что за каждого ты дашь по двадцать тысяч, но ты не сказал правды. Один из них богатый человек. Очень богатый.
— Отчего ты так решил? — удивленно подняв брови, спросил Истомин.
— В горах не бывает тайн. Мы знаем, что за одним из них приехал человек из столицы. Важный человек. Стало быть, приехал не просто так…
— Он приехал с приказом от царя, — попытался солгать поручик.
— Ложь не к лицу воину, — негромко сказал один из сидевших на полу стариков.
— Его видели раньше в Моздоке, а теперь он вернулся сюда, — пояснил говоривший с ними человек.
— Это не так…
— Может быть, он сам скажет? — усмехнулся чеченец, переведя черные глаза на Репнина.
— Ты прав, я из его семьи. — сделал шаг вперед Репнин, — И я приехал чтобы забрать его.
— Мы еще не решили, стоит ли отдавать, — уклончиво усмехался мужчина.
— Что значит, не решили?
— Сколько ты дашь за своего брата?
— Ты сказал, что хочешь по двадцать тысяч за каждого пленника. Мы согласились, — нетерпеливо перебил Истомин, — Что же еще?
— Я хочу знать, сколько ты дашь за своего живого брата?
Казалось, что он намеренно проверяет офицеров, угрожая пленникам. Разговор шел на русском, и Анна прекрасно понимала все, что говорил им этот человек, она бледнела все больше, и только данное слово держать себя в руках заставляло ее молчать сейчас.
— Что еще ты хочешь? — казалось, Михаил был совершенно спокоен, потому говорил, не меняясь в лице.
— Ты дашь за него еще двадцать тысяч.
— Но у меня нет таких денег.
— Одного вы можете получить за двадцать тысяч, второго за сорок, — повторил чеченец, не повышая голоса.
— У нас нет таких денег! — снова вступил поручик.
— Одного вы можете забрать сейчас, второй останется у нас, и мы подождем. Если ты не захочешь или не успеешь вернуться, мы избавимся от него.
— Что значит, избавитесь? — спросил Истомин, сделав шаг вперед.
— Продадим персам или убьем. Мы еще не решили. — усмехнулся чеченец.
— Ты… ты… — Истомин еле сдерживался.
— Можете забирать одного, или оставить у нас обоих, решайте быстрее. Разговор окончен. — нетерпеливо махнул рукой говоривший.
— Нет, не окончен, — попытался настоять Петр Иванович.
— Цена останется прежней, — горец сделал паузу и посмотрел в глаза поручику, — Или будет, так как я сказал, или нет. Вы можете выбирать. Только быстро.
Анна теперь стояла с краю одна, Репнин, сделав шаг вперед, открыл ее, и пока она отвлекалась на Истомина, рядом с ней оказался молодой чеченец, из тех, что сопровождали их в дом. Он с самого начала хмурился, глядя на этого странного мальчика, но когда казачок стал шёпотом задавать вопросы, крутя при этом нетерпеливо головой, бледнеть и замирать, как при сильном испуге, молодой чеченец решил проверить. Сделав два больших шага, он моментально оказался рядом с Анной и резко дернул ее шапку.
Две косы, золотыми лентами тяжело упали на плечи, а в синих глазах расплескался такой понятный и хорошо узнаваемый женский страх.
Последовавшее за этим молчание длилось всего несколько секунд, но Анне показалось, что за эти мгновения перед глазами пронеслась вся ее жизнь. Придя в себя, Репнин дернулся и оттолкнул молодого парня, загородив Анну, Тимофей Ильич лязгнул ножнами, кучка русских сплотилась плотнее.
Всеобщее молчание нарушил все тот же человек, что вел с ними разговор:
— Ты решил оскорбить нас, приведя сюда свою женщину? — спросил он.
— Это не моя женщина, — насупившись и не отводя взгляда, ответил Репнин.
— Уходите, мы не будем больше говорить.
— Это не моя женщина. Это баронесса Корф, жена пленника, — почти закричал Михаил.
— Уходите!
Вокруг поднимался возмущенный шум, старики, сидевшие до сих пор молча на своих подушках, вдруг все разом заговорили. Кто-то возмущенно тыкал в них пальцем и повторял одно и то же на своем языке, кто-то, переговариваясь с соседом, качал головой и от негодования цокал языком, кто-то просто махал на них руками, словно пытаясь выгнать. В комнате поднимался невообразимый шум и гам, и Анна, не понимая ничего, только больше разволновалась, выглядывая из-под рук Михаила Репнина и Петра Истомина. Вокруг нее высились только спины офицеров, которые превратились в сплошную стену.
— Вон! Вон! Уходите! — кричали на них со всех сторон, и мужчины стали оттенять ее к выходу, только, вдруг изловчившись, она выскользнула из-под руки князя и выбежала вперед.
— Нет! Прошу вас, нет! — тяжело дыша и не зная на кого смотреть, женщина переводила глаза со стариков на того, который вел с ними переговоры, — Я… мы не хотели вас обидеть, просто я… я хотела увидеть своего мужа.
— Забери свою женщину и уходи! — закричал чеченец, обращаясь к Истомину.
— Выслушайте меня! — настаивала Анна.
— Скажите своей женщине, замолчать! — громко возмутился один из старцев.
— Анна! Анна Петровна, прошу вас, — поймав ее за руку, потянул Михаил.
— Она приехала сюда, чтобы увидеть своего мужа, — Истомин пытался отвлечь внимание на себя, загораживая собой Анну.
— Уходите! Заберите ее, и уходите! Все уходите!
— Анна Петровна… — шепотом, пытался вразумить ее Петр.
— Анна! — кричал Михаил, стараясь увлечь за собой, упирающуюся женщину.
— Нет! пожалуйста! Нет! — в отчаянии отбивалась от рук Репнина Анна, не слушая ни его, ни Истомина, — Прошу вас!
Вдруг во всем этом гомоне и криках наступило молчание, словно кто-кто выключил звук. У стены поднялся на ноги один старик и все повернули голову к нему. Он вдруг спросил:
— Что ты хочешь, женщина?
— Я хочу… — остановилась Анна и посмотрела на него, — Я прошу вас вернуть мне моего мужа.
— Ты за этим сюда приехала?
— Да.
— Тогда ты должна понимать, что мы не можем отдать его, ничего не взяв взамен, — негромко продолжил старик.
— У меня есть десять тысяч рублей, — она выдернула свою руку у Репнина и подошла ближе, — Но больше у меня ничего нет.
— Этого мало, — ответил старик.
Анна помолчала и, не сводя своих упрямых глаз со старика, негромко спросила:
— Чего еще вы хотите?
— Ты смелая женщина, — старик усмехнулся и продолжил, — и красивая. Понимаешь ли ты это?
— Говорите, что еще я должна сделать, чтобы вы отпустили моего мужа, — упрямству этой женщины можно было только позавидовать.
Пауза длилась недолго, и наконец, старик спросил:
— Что ты умеешь?
— Ничего. — мрачно ответила Анна, не собираясь им нравиться, — Я не умею ни шить, ни готовить. Я плохая служанка.
— Это неважно. Ты умеешь петь? Танцевать?
— Я немного пою, но… не думаю, что вам может это понравиться.
Старик улыбнулся и обвел взглядом своих соплеменников.
— Ты споешь нам, и мы сами решим нравиться нам или нет. Мы отпустим твоего мужа, если нам понравится.
— Вы отпустите Владимира? — недоверчиво перепросила Анна.
— Отпустим, — согласно кивнул головой старик и опустился на свое место, — Если твоя песня нам понравятся, ты получишь то, что просишь.
— Анна Петровна, вы сошли с ума! — зашептал Истомин.
— Анна, остановись, — подхватил Репнин.
— Я прошу вас, господа, — остановила их Анна, и сделал еще шаг вперед, выходя в центр комнаты.
Наступила тишина и Анна обвела взглядом всех присутствующих. Бледные офицеры молчали, уперев в нее тяжелые взгляды, старейшины сидели с непроницаемыми лицами.
— Я исполню русскую песню, к сожалению, я не знаю вашего языка… — она еще раз взглянула на человека, который говорил с ними. Теперь он, скрестив руки на груди, замер у двери. Анна вздохнула и закрыла глаза. Сейчас стоило сосредоточиться, она не должна ни о чем больше думать, кроме как о песне. Вдохнув воздуха, она негромко начала:
Ой, ты, степь широкая,
Степь раздольная,
Широко ты, матушка,
Протянулася.

Ой, да не степной орел
Подымается,
То донской казак
Разгуляется.

С каждой строкой, голос все больше заполнял комнату и через открытые двери выливался во двор, и там, не найдя препятствий, стал выплескиваться через забор прямо на улицу. Люди останавливались, прислушиваясь к странным звукам, и замирали, понимая, что это раздается, необычная для этих мест, песня. Голос звенел высоко и чисто, так, что порой щемило сердце от совершенной гармонии звуков.
Анна больше не смотрела на людей, полностью, отдаваясь песне. Ее глаза все еще были закрыты, отгораживая ее от десятка глаз тех, кто придирчиво выносил свой вердикт. Она не хотела сейчас помнить, о них, сейчас она хотела помнить только о нем, о своем Владимире, который, быть может, сейчас рядом, и быть может, слышит ее.
Дея. Очень хочется верить, что Владимир слышит волшебный голос Анны, и что-нибудь предпримет и сам тоже. Благодарю за долгожданное продолжение.
Его разбудил зовущий голос Зотова, который с назойливой частотой повторял его имя. Владимир вынырнул из тонкого, пронизанного болью сна, как из морока, и попытался поднять голову, все еще закованную в колодки.
— Корф, Корф, ты слышишь? — повторял Зотов и Владимир нахмурился. Где-то далеко–далеко, почти на границе сознания, звенела не то песня, не то романс, и голос, который он помнил до последних черточек, аккуратно выводил все узоры русской напевности. Это было так странно, так непривычно для этих гор, что сначала ему показалось, что это он опять сошел с ума, тоскуя по ней в своем одиноком мраке, но Зотов опять повторил:
— Ты слышишь, или это я сошел с ума?
— Я слышу, — прохрипел Владимир, напрягая изо всех сил свой слух, — это что? Песня?
— Кажется, это русская песня… — оживился Дмитрий Васильевич, — Мне кажется, я даже расслышал несколько слов.
— Русская песня? Здесь? — Корф заворочался, пристраиваясь спиной к балке.
— Это поет женщина… — помолчав и еще немного послушав, сказал Зотов, — Да, точно, женщина.
— Мы оба сошли с ума, — мрачно ответил Владимир.
— Или уже умерли, и слышим приближение ангелов, — улыбнулся Зотов.
За дверью послышались шаги и пленники замолчали.

Когда закончилась песня и Анна выдохнула, она обвела взглядом сидевших старейшин.
— Ты увидишь своего мужа, — сказал тот старик, что говорил с ней прежде.
Русские офицеры молчали, не решаясь сейчас помешать этой странной договоренности между старейшинами горцев и русской, упрямой женщиной. Был подан знак, и кто-то вышел из комнаты, Анна даже не обратила внимание на это. Спустя некоторое время ввели пленных, сначала Зотова, потом вошел Владимир.
У Анны перехватило дыхание.
Кровоподтеки на лице и изможденный вид, вызвал в ней волну удушья. Она не ожидала увидеть его таким — измученным, осунувшимся, с синяками и ссадинами, с избитыми руками и следами колодок на запястьях. В ее снах он всегда приходил к ней такой, каким она его знала — гордым, красивым человеком. Тут же она столкнулась с истощенным, грязным пленником, и только непокорные, пронзительные глаза на заросшем лице выдавали в нем того, кого она так долго искала.
Почувствовав ее изумление, его взгляд дрогнул. Сначала промелькнуло непонимание, которое тут же сменилось удивлением, потом и это чувство возросло до изумления и, наконец, он увидел ее, такой, какой она стояла сейчас здесь — невысокой, худенькой, в мужской одежде с чужого плеча и разметавшимися косами по плечам.
Он увидел ЕЕ, женщину, которая преодолела все; свой страх, все предостережения, трудную дорогу, усталость, и все-таки добралась сюда. Женщину, которая своим упорством и отвагой могла поспорить с офицерами гарнизона и гордыми чеченцами, которая разыскала его и приехала за ним.
А она смотрела на НЕГО, единственного мужчину, человека, которого любила больше и самозабвенней, чем могла выразить, который смог своей любовью сделать невозможное, и из скованной, испуганной девушки превратить ее, Анну, в свободную, смелую и сильную женщину. Она видела мужа, ради которого оставила единственного сына так далеко и так надолго.
Владимир не мог поверить, что это она. Ради чего она приехала? Неужели ради него? Ради него она стоит здесь, перед этим собранием, ради него она сейчас пела этим чужим, непонятным людям? Для чего?
Неужели же он ошибался? Неужели он мог так глубоко ошибаться и не разглядеть очевидного? Или она была так искусна, что хорошо скрывала свои чувства? Зачем?
Анна смотрела на него и не могла отвести глаз. Это был он, ее Владимир, которого она когда-то боялась и который научил ее любить, который заставил забыть все, что было в ее жизни до встречи с ним, и помнить только ЕГО. Владимир, которого она любила и без которого, как оказалось, она совсем не знала как жить.
Его дернули и отвели к стене. Анна вздрогнула.
Истомин загородил мужа от ее глаз и, что-то прошептав, задвинули ее за спину высокого атамана. Сама Анна мало понимала происходившее, будто разом разучившись слышать и понимать человеческую речь.
— Это твоя жена? — громко спросил горец Владимира.
— Да.
— Она красивая женщина, которая стоит много золота, — ухмылялся чеченец.
— Эта женщина не продается. Она знатная дама, — Тут же выступил вперед Репнин.
Владимир, который до этого смотрел только на Анну, тут же обернулся на звук голоса князя.
— Вы отпустите его? — спросил Истомин.
— Вы обещали, что если вам понравиться… — Анна обрела, наконец, способность говорить и потому, выйдя из-за спины Ильича, спроила.
Повисла пауза, за которую, как ей показалось, что могла пройти целая вечность, и наконец, старик сказал:
— Вы можете ехать.
vielen dank Deja
Дея, спасибо за продолжение. Лишь бы Коры чего ге выкинул от ревности...
Дея поздравляю вас с наступающим новым годом Желаю вам всего всего самого наилудшего.H6WH7
Дея, С Новым Годом! Здоровья и счастья! И вдохновения для написания продолжения!
Дея, С Новым Годом! Здоровья и счастья! И вдохновения для написания продолжения!
Деечка! А скоро продолжение?? Читаю эту историю с большим удовольствием!!
Дея. Неужели продолжения не будет? Наверное, нет. Да и сайт выглядит заброшенным - здесь уже давно никто ничего не публикует. Жаль.
Дорогая Элеонора, не отчаивайтесь, я вернулась и даже принесла не слишком большую, но все таки проду. У меня действительно последние месяцы выдались очень напряженными, но я ничего не забыла и потому по чуть-чуть переписывали и вычитывала свой финал. Так что... Я все же закончу эту историю, остается решить вопрос со временем и все. :D
— Можем ехать? — тихо повторила она, и несмелая улыбка осветила лицо женщины.
— Да, вы можете ехать, ты увидела своего мужа. Теперь ты можешь ехать.
— Но вы же сказали, что отпустите его! — отчаяние заставило ее воскликнуть.
— Я сказал, если нам понравится, — помолчав, ответил старик, и в тихом голосе можно было расслышать легкую усмешку, хотя лицо оставалось непроницаемым, — Ты слишком дешево ценишь этого воина, женщина.
— Но что же вы еще хотите? — голос Анны уже звенел от боли и безнадёжности, — Денег у меня больше нет! Что еще вам надо? Что я должна сделать, чтобы вы отпустили моего мужа?
Она беспомощно обернулась на офицеров и, отпрянув от руки Репнина, который пытался увести ее ближе к казакам, снова сделала шаг вперед. Находясь на грани, пытаясь изо всех сил не впасть в бездну безумия, и не разрыдаться прямо здесь, на глазах у всех, Анна все еще старалась найти способ, чтобы освободить Владимира. Это поняли все.
Корф не сводил с нее напряженных глаз, Репнин дернулся, чтобы снова отвести ее ближе к своим, но Истомин оказался ближе, и раньше загородив женщину собой, тихо прошептал:
— Я прошу вас, Анна Петровна, вы же видите… Нам нужно уехать, мы не можем сейчас подвергать опасности вас, вашу жизнь, — Но увидев глаза, закушенные губы, дрожащие пальцы торопливо продолжил:
— Мы вернемся. Вернемся за ним. Клянусь! Своей кровью клянусь… — он повысил немного голос, потому что она, зажав уши руками, закачала быстро головой. Анна была не в силах слушать и не представляла, как сможет вернуться назад, оставив Владимира здесь.
— Я клянусь вам, мы вытащим его! Прошу вас, послушайте! — настаивал Истомин.
— Нет! Я не стану вас слушать, — упрямо оборвала его женщина и вскинула голову, чтобы видеть мужа. Долгим, больным взглядом она смотрела на связанные руки, на заросшее лицо, на грязную, поношенную одежду, свисавшую с худых плеч и, отведя рукой Истомина, громко спросила горцев:
— Чего вы хотите? Говорите, я сделаю все, чтобы освободить его, — снова повторила она, обращаясь к старейшинам, которые с интересом наблюдали за русскими.
Вдруг проскрипел старческий голос, и кто из стариков решил прервать молчание, было совершенно непонятно. Кроме того, слово, которое было произнесено, Анна совсем не поняла и потому беспомощно обернулась к Истомину, который вдруг побледнел. За него сказал все тот же молодой чеченец, который привез их сюда.
— Танец.
— Танец? — нахмурившись, переспросила Анна, — Какой танец?
— Древний танец, который на Востоке умеет танцевать каждая женщина.
Лицо говорившего не выражало ничего; ни ухмылки, ни гнева, ни даже любопытства. Казалось, он был бесстрастен, как вечные вершины гор, и так же, как и они, неумолим.
— Анна! Я прошу вас! — снова воскликнул Михаил.
— Анна Петровна, это неблагоразумно! Вы должны остановиться! — шепот Петра Истомина уже не предупреждал, он просто кричал об опасности.
Она не слышала их, и только смотрела в тот угол, где прозвучал голос высохшего, худого старика с пронизывающими черными глазами.
— Но я не на Востоке, я не умею танцевать ваших танцев. — Анна хмурилась оттого, что не понимала, что от нее требуют.
— Если ты женщина, ты сумеешь угодить, если нет — ты не сильно хочешь освободить своего мужа, — усмехнулся переводчик.
— Нет! — низкий голос Владимира упал, как меч, рассекая пространство комнаты, — Моя жена не станет здесь танцевать — спокойно сказал он и уперся глазами в Анну.
Повисла недолгая пауза, и наконец, она так же неторопливо, повернула голову к чеченцам и спросила, обратившись к старейшинам, — Я могу поговорить с мужем?
— Нет.
Анна замерла только на секунду, и тут же, выдохнув, ответила:
— Тогда я буду танцевать.
Чеченцы закивали головой, что-то обсуждая и наконец, переводчик, еле улыбаясь, обратился к Корфу:
— Твоя женщина не слишком послушна тебе, но мы разрешаем ей то, что она просит.
Он повернулся и тихо что-то произнес в открытые двери, потом сказал Анне:
— Иди к женщинам, они дадут тебе одежду.
— Анна, нельзя соглашаться! Как вы не понимаете? — Михаил изо всех сил пытался остановить ее, есаул подошел ближе, готовый оттолкнуть всякого кто посмеет приблизиться к баронессе, но она никого не слушала.
— Я иду, — сказала она и пошла вслед за молчаливой тенью женщины, что появилась в дверях комнаты.
— Вечером ты будешь танцевать. Иди, подготовься, — сказал напоследок чеченец, сверкнув белозубой улыбкой.
— Я сказал, она не будет танцевать, — произнес Владимир.
— Тогда она может ехать, а ты останешься здесь, — рассмеялся чеченец, поворачиваясь к пленнику.
— Я согласен.
— Я не согласна, — резко обернулась в дверях Анна и, упрямо посмотрев на Владимира, повторила, — Я приехала сюда, чтобы увезти тебя, и я это сделаю.
На секунду их взгляды скрестились, и Анна повторила голосом величественной королевы — Я буду танцевать, а потом вы отпустите нас; моего мужа, всех наших людей и меня.
— Анна, вы с ума сошли! Неужели не понимаете что им надо, чего они добиваются? — князь Репнин бросился к ней, но был остановлен молодым чеченским парнем из охраны.
— Анна Петровна, так нельзя! Это безумие! — вторил ему Истомин.
Но женщина уже вышла и не слышала их.

Танец был назначен на вечер, и в комнате, где должна была танцевать Анна, не присутствовали молодые воины, там остались только русские офицеры, старейшины, пленники и несколько человек из охраны горцев.
Женщины дали ей длинную рубашку и несколько огромных платков, велев закутаться в них. Но увидев, что сама она не имеет никакого представления, что надо делать со всеми этими вещами, сами стали ее готовить. В итоге, Анна почувствовала себя капустой, закутанной кое-как во множество слоев ткани. С нее сняли все, что Матрена так старательно прилаживала под ее фигуру, и оставили только самую нижнюю рубашку, корсет и панталоны. Поверх этого, натянули свою домотканую рубаху, сверху подпоясали кушаком и стали к этому кушаку прикреплять разноцветные платки, создавая, таким образом, нечто похожее на импровизированную разноцветную юбку. Еще два платка завязали на руках, наподобие крыльев, и последний платок намотали на голове, создавая нечто похожее на чадру, прикрывая половину лица. Зеркала в комнате не было, и Анна чувствовала себя совершенно нелепо. Она абсолютно не представляла, что ей делать со всем этим одеянием, и какого танца от нее ждут. Вдруг она их женщин, по-видимому, старшая из них, сказала по-русски с сильным акцентом.
— Танец… танцуй без платков.
Из всего сказанного, Анна только поняла, что ей надо будет снять эти платки, но как и зачем, не понимала. Видя ее растерянность, позвали молоденькую девушку, почти девочку, должно быть, жену какого-то воина, выкраденную у персов. Русского языка она не знала, но взяв один из платков в руки, показала, что надо делать, чтобы платок летел и трепетал, а потом скользил по руке и тихо ложился к ногам. Она подбросила платок вверх и, поймав его, закружилась на месте, укрытая этим платком. Легкая ткань развевалась, летя за ней, и танцовщица быстро-быстро перебирала ножками на месте, кружась и кружась. Анна смотрела, завороженная пластикой и гибкостью молодого тела, а девушка изгибалась и медленно тянула за собой конец платка, так что он скользил по ней и, сползая, обнажал руки. Совершенно забыв про время, Анна внимательно старалась запомнить все движения, повороты, взмахи рук и наклоны головы, но вскоре женщины позвали, и ей пришлось идти за ними в комнату, где вечер уже скрывал все краски, смешивая их с темнотой южной ночи.
На стенах и у окон зажгли несколько масляных ламп, но света от них было немного, и видимо поэтому, в комнату занесли еще два факела, которые держали воины из охраны. Не сразу она увидела в углу стариков, сидящих на полу, тесную группу хмурых офицеров оттеснили к входной двери, а оба пленника стояли за спинами горцев из охраны. Окна в комнате были закрыты ставнями, тогда как обе двери на противоположных сторонах наоборот были открыты.
— Танцуй! — услышала она приказ, и из открытой двери послышалась тягучая, неторопливая и однообразная мелодия. Музыка была странной, и Анна прислушалась, пытаясь понять, как надо двигаться под эту музыку, которая все текла и текла, медленно, как извивающая змея ползет по веткам деревьев. Играли на каком-то неизвестном духовом инструменте, и Анна старалась уловить все тонкости и нюансы этой странной музыки, которая зовом своим, приглашала последовать за собой.
— Танцуй! — повеление повторилось, и она вздрогнула, понимая, что все еще медлит. Анна закрыла глаза, представляя себе томные движение змеи, медленные и волнительные одновременно, пластичные и мягкие, обманчивые и медлительные, и вдруг поняла, почувствовала, услышала.
Тонкое запястье, скрытое белым полотном рубашки, только выглянуло из-под покрывала, и легкая ткань послушно дорисовала все, что было еще скрыто от взоров зрителей. Маленькая рука, зависла в воздухе и вдруг ожила, покачиваясь и маня, пальцы гибкими волнами рисовали в воздухе какие-то узоры, и рука вдруг взметнулась над головой и зависла, а ткань рукава, скатившись вниз, открыла белую молочную кожу и мягкий изгиб локтя. Она все еще была скрыта от взоров под непроглядной пеленой ткани, музыка перетекала из аккорда в аккорд и мелодия горной напевностью вела дальше, и Анна пошла за ней. Вторая рука, держа в своих пальцах покрывало, потянулась вслед за первой и также замерла над головой, покачивая и вибрируя от стонов музыки. Прозрачное полотно платка, расцвеченное светом факелов, на котором странными силуэтами танцевали тени, вдруг взметнулось вверх, зависло на секунду и тут же плавно стекло вниз к ногам и легло так, что изящная ножка, на секунду выскользнув из-под длинного подола, наступила на ткань. И тут же поднявшись на носочки, женщина отбежала на несколько шагов, и все взметнулось вслед за этими ножками, и вихрем полетели за ней и покрывала и тени и даже свет. Казалось, даже музыка потянулась следом за маленькой фигуркой, и остановилась, не добежав до стены. Анна замерла и снова, как прежде, рука из шелка и свет и стекающая ткань, которая то взлетала вверх, то зависла над землей, не коснувшись пола, то дрожала на сгибе другой руки, пальцы, которой переплетаясь с пальцами, писали в воздухе завораживающую вязь тайны. И наконец, второй платок мягко соскользнул вниз, и снова женщина остановилась, замерла, и снова музыка заставила ее идти дальше. Лицо Анны, как и вся фигура все еще было скрыто под платками, и не различить было, где кончается прозрачный шелк и начинается хрупкая плоть, но руки, обнаженные до локтей распахнутыми рукавами, ослепляли своей белизной и утонченной мягкостью и выбившиеся косы светлыми лентами скользили по тонкой спине, и крохотные пальцы ног изумляли своим совершенством. Фигура все еще была укутана покрывалами, но вот уже третий платок взлетел над головой женщины и затрепетал. Но и ему не суждено было просто упасть на землю, руки подхватили его, и снова подбросили. Женщина свободно перебежала и, поймав его, спряталась за ним, игриво выставив платок перед собой, давая возможность рассмотреть рисунок на ткани. Тени, что плясали на нем, отражали борьбу неукротимую, словно море, отвлекая от колдуньи, что показывала это видение, а слабый свет факелов не мог высветить женщину, и только оставлял на платке свои мазки. И наконец, подобно другим, платок упал вниз и растекся на полу разноцветной лужей. Анна обернувшись, протянув руки вперед, снова отбежала, раскинула еще одно, такое же, покрывало и снова скрылась от взглядов, укрывшись им, и вынырнула из него, как из воды, и встрепенулась так, что на миг взлетели светлые пряди волос, блеснув в свете факелов обманчиво красноватыми бликами, и закружилась, и ткань полетела за ней, и так же кружась, незаметно стекла вниз и замерла. А Анна, остановившись и покачиваясь в такт музыке, как качается послушная ветру тонкая ива, медлила, руками рисуя над головой тайну.
Никто из мужчин не помнил и не понимал, когда и сколько она сбросила своих покрывал. Глаза только и следили за руками, да всполохами света, который то мерцал, то вспыхивал, то обнимал, то бросал во тьму. И вот, наконец, она подняла последнее покрывало над головой, скрывшись под ним, и закружилась, и закачалась, и остановилась, и ткань стекла по телу женщины вниз. Анна осталась стоять в одной длинной рубашке, из-под которой выглядывали ее маленькие пальчики ног.
— Я выполнила все. Отдайте мне мужа, — сказала она твердо, в упор глядя на стариков.
Страницы: Пред. 1 ... 7 8 9 10 11 След.

Сообщение успешно добавлено.

Читают тему
Ссылки на произведения наших авторов
Сайт создан и поддерживается на благотвортельных началах Echo-Group