Уважаемые гости! Если вы оставляете комментарии на форуме, подписывайте ник. Безымянные комментарии будут удаляться!

Кофейня  Поиск  Лунное братство  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти  



 

   RSS

"Эдельвейс"

Название: ""Эдельвейс""
Автор: Дея
Жанр: Мелодрама
Герои: Да почти все наши…
Пейринг: как обычно, ничего нового.
Рейтинг: не придумала еще...

Страницы: Пред. 1 ... 7 8 9 10 11
Ответы
Взбесившийся ветер завывал за окном, разбрасываясь пригоршнями ледяного, колючего дождя. В Петербурге весна была затяжной и холодной, на смену студеному апрелю пришел дождливый май с порывистыми северными ветрами и изменчивым скудным солнцем. Вот и сейчас, на площади перед театром бушевал балтийский шторм, загоняя продрогших людей в подъезды домов. Кучера, подняв воротники, сидели под летящими мелкими каплями нахохлившимися воробьями на козлах своих экипажей, и только гимназисты затеяли какую-то игру в догонялки, постоянно попадая в лужи.
Полина вздохнула и откинулась на подушки, Карл Модестович стоял у окна, рассматривая театральную площадь.
— О чем думаешь, Карл Модестович? — нарочито весело спросила она.
Шуллер не повернулся, только плечи поднялись под тяжелым вздохом, и туже сцепились руки на груди. Говорить ему не хотелось из-за фальши в ее голосе, которая била наотмашь по лицу. Девушка не переспросила, только легонько вздохнула и повернулась на бок, чтобы было удобнее за ним наблюдать. Он молчал, и пауза затягивалась, наконец, Шуллер не выдержал и задал единственный волновавший его вопрос:
— Жалеешь?
— О чем? — удивилась Полина и усмехнулась, — О том, что сегодня пополнила список своих любовников?
Она заметила, как от ее слов мужчина напрягся, свет из окна хорошо освещал его щеку и шею, и было прекрасно видно, как вздулись желваки на его скулах от сцепленных зубов. Почему-то ей нравилось делать ему больно. И сейчас, намеренно раня, она не ждала его ответа, тем не менее, Карл Модестович, справившись с собой, сказал:
— Любовников? — он повернулся и уставился в нее тяжелым взглядом, — Не думаю. Я не стану еще одним из твоих любовников.
Он опустил голову, снова вздохнул и, горько усмехнувшись, продолжил:
— Я уже сказал тебе, мне нужно или все, или ничего. Такие подачки, как сегодня, меня не устроят.
— Та-ак, — протянула Полина, — Похоже, это ты, Карл Модестович, уже сожалеешь? Ведь так?
— Так, — он застегивал запонки на рукавах своей рубашки, и не смотрел на нее, — Жалею.
Шуллер оторвался от подоконника и прошел по комнате, поднял свой сюртук и, натягивая его, сказал, — Тебя жалею. Я ведь действительно тебе сегодня правду сказал.
— Ты, Карл Модестович, мне давно эти сказки рассказываешь, а только нет у тебя ничего; ни дома нет, ни денег.
Она поднялась и, уперевшись рукой в подушку, сердито выкрикнула, — Меня с собой зовешь, а куда? Что я стану делать, коли тебе опостылю? Служанкой своей сделаешь или на улицу выгонишь?
— Жен венчанных не выгоняют, — мрачно ответил Шуллер и, собравшись уходить, остановился:
— Купчую на землю, я еще на той неделе выправил, два хутора, да хозяйский дом. Дом, правда, небольшой, но со временем расширить можно. Сад разведу, мельницу поставлю, да батраков найму.
Он подошел к кровати, — Я тебе всегда говорил, ежели будешь со мной честной бабой, все сделаю, чтоб ты горя не знала.
Запрокинув голову, Полина рассмеялась, и тут же серьезно уставившись в Шуллера, сказала, словно утверждая:
— А ты меня попрекать станешь. Корфом, театром, любовниками? Ты ж не простишь, ни того, что в поместье было, ни того, что здесь стало. Как же ты со мной жить то будешь после всего этого? Неужто забудешь все? Или мстить начнешь?
— Мстить? — казалось, он был удивлен ее вопросом, — Кому? Тебе? Корфу? — он как-то болезненно усмехнулся, — Или себе самому?
Мужчина отвернулся, замолчал, закрылся, она поняла это по его согнувшейся, как под неподъемной тяжестью, спине. Минуту он молчал, а потом глухо, будто больной сказал:
— Ты когда-нибудь задумывалась, каково это любить тебя? Тебя! — он сделал два шага к окну и, все так же согнувшись, не поднимая лица, уперся лбом в раму, — Каждый день видеть тебя и этого… Он ведь не любил, не видел, какая ты… он просто по-хозяйски, как барин… будто право имел!
Он помолчал, и снова усмехнулся, словно всхлипнул.
— А я и сказать ничего не мог… молчал, даже когда он тебя бросил… А я ведь убить его должен был! Понимаешь? Убить.
Резко выдохнув, Шуллер выпрямился и, повернувшись, направился к двери. И вдруг Полина тихо спросила:
— Когда едешь-то, Карл Модестович?
— Хозяйку дождаться надо, — не оборачиваясь на ее голос, негромко ответил он.
Полина резко поднялась и быстро прошла по мягкому ковру. Обошла его и, мягко подняв его лицо руками, заглянула в глаза:
— Не надо! Не надо никого дожидаться, — она отступила, отпустила его. Стояла, наклонив голову, и он не видел ее лица. Вдруг что-то, решив для себя, Полина вскинула глаза и твердо сказала:
— Если и вправду не попрекнешь, слова мне худого не скажешь, так я тебе верной буду. Только ты не жди никого, сразу меня домой вези. Пока не передумала.
Карл Модестович нахмурился, — И венчаться со мной будешь?
— Буду, — тихо сказала она, не поднимая глаз.
— Не передумаешь?
— Не передумаю, — она решительно тряхнула головой, словно поставив точку и, помолчав, добавила, — Только сегодня же.
Ее голос был непривычно тих, но Шуллер уже не обратил на это внимания.

К переправе они добрались быстро, хотя и ехали в полной темноте. Оказавшись на другом берегу реки, горцы остановились. Все тот же переводчик, который встречал их, улыбаясь, так что в ночи сверкали только его зубы, весело попрощался.
— Не потеряйте по пути чего-нибудь ценного, — сказал он с усмешкой и дернул свою лошадь.
Ничего из этого русским не нравилось; ни то, что так легко отпустили пленных, ни то, что возвращаться домой приходилось непроглядной ночью, ни эта веселость чеченского воина, ни белеющая в темноте фигура Анны, которой так и не дали переодеться после танца. Под шум быстрой реки и неспокойное перетаптывание лошадей, они негромко что-то обсуждали, и Анна не могла разобрать ни слова из того, о чем совещались все, включая ее мужа.
— Простите, господа, мою назойливость, но может быть, вы и меня посвятите в свои планы? — не выдержала она и подошла к ним. Разговаривать с всадниками, стоя на земле, куда ссадил ее есаул, для того, чтобы она надела поверх белой рубашки чью то темную черкеску, было не очень удобно, но выхода не было, лошадей для освобожденных офицеров им не дали, и потому Анну пересадили на коня к Тимофею Ильичу, а ее лошадь отдали Зотову и Корфу.
— Анна Петровна, разумеется, мы скажем, как только все решим, — очень вежливо ответил ей Петр Истомин.
— Что? Что вы так серьезно решаете, вместо того, чтобы ехать домой? — возмутилась она, — Ночь уже…
— Именно, что ночь, — сердито перебил ее Владимир, и повернулся к ней, — Ты вообще представляешь, что ты сегодня наделала?
— Я? Мы тебя освободили! — несправедливость этих обвинений заставила Анну воскликнуть.
— Какой ценой?! — не остался в долгу Владимир.
Есаул молча подал ей руку и она, вскарабкавшись на коня, устроилась перед ним. Истомин укоризненно взглянул на Корфа и мягко обратился к Анне:
— Анна Петровна, голубушка, вы хоть представляете сколько денег сегодня потеряли горцы, выпустив вас из аула? И возможно даже не столько денег, сколько… окажись вы в гареме персидского шаха или турецкого султана, и горцы могут получить в этой войне и любые соглашения, и договоры, и даже…
— Из-за меня?
— Анна, — вмешался Репнин, — Я предупреждал вас. Вам сложно это понять, но для них, вы всего лишь женщина, которая стоит баснословных денег.
— А им в этой войне нужны союзники, и союзники из мусульманского мира, — добавил Зотов.
— Но я же не крепостная! Я свободная женщина!
— Для них это не имеет значения. Ты женщина, — мрачно сказал Владимир в сторону, стараясь, лишний раз не смотреть на Репнина, — Всего лишь…
— Я все равно не понимаю, — она беспомощно оглянулась вокруг, — Что вы хотите сказать?
— Мы хотим сказать, что после того, как вы, Анна Петровна, показали всем свои таланты, они наверняка будут пытаться выкрасть вас, — Владимир смотрел на нее из-под бровей тяжелым, холодным взглядом, — И если им это удастся, вас подарят какому-нибудь очень богатому осману. Если же вам повезет, то возможно, вы окажешься в гареме самого султана, который почтит вас великой милостью и сделает одной из многочисленных своих рабынь и тогда вся это война может очень сильно измениться, если вы, конечно, понимаете, о чем я говорю. А присутствие османов на Кавказе это то, с чем так упорно боремся мы все тут уже не первый год, но Вы!..
— Владимир, — мягко остановил его Истомин.
— Ты хочешь сказать, что из-за меня… что я… — ее губы задрожали, словно женщина пыталась сдержать слезы, — Но так не бывает! Война не может начаться из-за всего лишь одной женщины!
— Наверняка так же думала и Елена Троянская, — невесело усмехнулся Зотов.
— Так ладно, давайте решать, что будем делать. Пока мы тут разговариваем, неизвестно что еще могут затеять эти нехристи, — заметил Тимофей Ильич, которому не нравилась вся эта беседа.
— А что тут думать, Анна Петровна едет с тобой, вы вдвоем быстрее доберетесь, а уж мы как-нибудь постараемся поплутать тут, — Петр Истомин ободряюще улыбнулся Анне.
— Но, Петр Иванович!
— Анна Петровна, если горцы задумают нас догнать, то охотиться они будут не за ним, — указывая на Корфа, серьезно сказал Истомин, — Уж поверьте мне, вам лучше сейчас сделать так, как мы говорим. Владимир приедет с нами, а вы поезжайте сейчас с Тимофеем Ильичом. И прошу вас, скачите быстро, как только сможете.

Крепость Анна увидела на заре и, сползая с коня, теряла сознание от усталости. Матрена уложила ее, но вернувшись в комнату с завтраком, застала уже спящей. Фролов, выслушав есаула, выслал отряд навстречу офицерам и к полудню весь гарнизон их шумно встречал во дворе.
После короткого и быстрого совещания у Попова в кабинете коменданта крепости, которому доложили обо всем, что произошло в ауле, было решено, Корфов срочно отправить в Кисловодск, где был и лазарет, и укрепленный гарнизон русских. Зотов же оставался здесь на попечении местного доктора.
Анну разбудила Матрена, когда уже готовили крестьянскую телегу, а Григорий возился с подпругой.
Наскоро приведя себя в порядок, Анна бросилась к Фролову.
— Как в Кисловодск? Почему? А Владимир? Ему же необходим отдых! — на ходу забрасывала она вопросами сердитого Фролова, который быстрым шагом шел по коридору. В конце концов, Анна обогнала его и стала, как вкопанная, ожидая ответа на свои вопросы.
— Увольте меня, голубушка, — фыркнул капитан и опустил к ней свой взгляд, — Но рисковать солдатами и целым гарнизоном только ради ваших прелестей, я не стану.
Он резко дернул головой в окно, очевидно желая показать с какой стороны ждет нападения, и снова сердито уставился в Анну:
— Вы же прекрасно сами понимаете, что теперь охотников выкрасть вас тут будет десятки. Молва о ваших талантах уже бродит по всему Кавказу, а скоро и сказки начнут складывать. Не рассчитывайте, что вас тут скоро забудут, готов поспорить, что о ваших героических подвигах будут помнить не один месяц, если не год, так что… прошу вас, по-хорошему, отправляться вместе со своим благоверным в Кисловодск. Так будет лучше для всех, и для вас и для нас.

Истомин терпеливо ждал, когда Кофр попрощается со всеми. Подошедшие офицеры долго шутили, что-то советовали и брали честное слово с Владимира, что как только вернется с курорта, горцы проклянут тот день, когда рискнули взять его в плен. Попрощавшись с последним советчиком, Владимир обернулся к другу:
— Ну, а вы, господин поручик, что желаете сказать мне перед отъездом? И не надейтесь, бесценный вы мой Петр Иванович, что отпуск может затянуться. Ручаюсь, через две недели я вернусь.
— По правде сказать, — вздохнул Истомин, — Я бы многое отдал, Владимир, чтобы ты сюда больше не вернулся. Нельзя, чтобы ты рисковал тут, когда Анна Петровна…
— Не стоит, друг мой, говорить о том, чего не знаешь, — остановил его моментально посерьезневший Корф.
— Ты прав. Но все-таки в Петербурге… — вздохнул Истомин.
— Я не вернусь больше в Петербург, и закончим на этом, — перебил его Владимир.
Южный, теплый ветер трепал темные волосы Корфа и путался в светлых кудрях Истомина, а солнце слепило глаза, и поручик нахмурился:
— Послушай доброго совета, Владимир Иванович, запомни только одно — твоя Анна Петровна уникальная женщина. Единственная во все мире. Я не знаю, за какие заслуги Бог отмерил тебе столько счастья, но твоя жена действительно любит…
— Любит, — мрачно кивнул Корф и замолчал. Истомин смотрел в небо, где неугомонный ветер нес с гор легкие облака.
— Она приехала сюда с Репниным? — в голосе Владимира явно звучал вековой лед этих вершин.
— Да, — беззаботно пожал плечом Истомин, не прекращая любоваться облаками, — Дама ее положения не могла совершать столь опасное путешествие без сопровождения родственников. Насколько мне известно, до Тамбова она ехала с отцом, а сюда, на правах будущего родственника ее сопроводил князь Репнин. Кстати, Михаил Александрович производит самое лестное впечатление…
— Будущего родственника? — усмехнулся Корф.
— Да, как я понял, на осень намечена свадьба… а что тебя беспокоит? — переводя взгляд на Владимира, спросил Истомин.
— Забавно.
— Не понимаю тебя, — Истомин снова пожал плечом, — Что ты имеешь в виду, говоря о князе? Он вовсе не трус, у горцев проявил себя отважным солдатом, да и вообще он порядочный человек.
— Князь? Порядочный человек? — усмехнулся Владимир.
— Послушай, я не знаю, какая кошка пробежала между вами, но повторяю, ты ошибаешься! — повысил голос Истомин.
— Он приехал сюда, потому что она сама… — вцепившись в шинель Истомина, глухо прорычал Корф.
— Ты говоришь чепуху! — поручик попытался убрать от себя руки барона, — Она любит тебя, и если ты этого не видишь, ты окончательно ослеп!
Ему удалось слегка оттолкнуть Корфа и Петр Иванович, рассердившись, продолжил: — Я повторю тебе еще раз то, что и так знает весь гарнизон, эта женщина приехала, чтобы вернуть своего мужа, то есть тебя! Пока ты был в плену, она здесь преподала всем нам отличный урок мужества и стойкости. Ты бы видел, как она всю ночь, носилась по леваде, училась ездить в мужском седле. Как она спорила с нами, как она… — Истомин выдохнул и вновь поднял голову к небу.
— Твоя жена показала нам всем, сколько любви и преданности может хранить в себе женщина.
Владимир молчал и хмурился. Прошло несколько минут, пока он, не бросив соломинку, которая ему наскучила, произнес:
— Она никогда меня не любила, и вышла за меня только потому, что я заставил. Шантажом заставил. И я, право слово, не понимаю, зачем она все это затеяла.
— Может быть, есть смысл, спросить все у нее самой? — Истомин взглянул за спину Корфа и, весело улыбнувшись, помахал кому-то рукой.
Владимир обернулся и в первый момент ничего не понял, на крыльце стояла невысокая крестьянка, при том явно в положении. Большой выпирающий живот был прикрыт фартуком, на голове два платка, один поверх другого и в руках женщина держала небольшую котомку. Вдруг крестьянка вздернула подбородок и, перепрыгнув ступеньку, весело подбежала к ним.
Это была Анна.
— Мы подумали, так как я еду с Григорием, то надо одеться по-простому, а к русской бабе, да еще в тягости, наверное, присматриваться станут меньше, — подойдя к ним, пояснила баронесса, — Как вы думаете?
— Анна Петровна, вы великолепны! — восхитился Истомин.

Они ехали уже больше часа. Григорий правил, Анна сидела на сене, придерживая многочисленные узлы, которыми был завален Владимир. Ему было не слишком удобно; сено постоянно лезло в лицо, от мелкой тряски узлы все время съезжали и падали на измученное тело. Они молчали. Присутствие Григория сковывало, к тому же начинать откровенный разговор, который, каждый из них понимал — необходим, в дороге не хотелось. Тем не менее, в очередной раз взглянув на выпирающую подушку на фигуре Анны, Владимир усмехнулся:
— А вы находчивы. Придумать подложить подушку, это, право слово, ново!
Она встрепенулась и перевела взгляд с прекрасных видов окрестностей на мужа.
— Да, мы с Матреной подумали, что если горцы и будут искать даму, то должны будут учесть, что я могу переодеться в юношу. Так что не было смысла еще раз надевать мужское платье, а вот бабу в тягости вряд ли будут вообще рассматривать.
— Да, это разумно, — хмыкнул барон, но не смог удержать себя от дальнейших расспросов.
— И, тем не менее, зачем все это? Зачем эти наряды, эти жертвы?
Анна рассматривала горы, завораживающие своей красотой и, вздохнув просто сказала.
— Я просто хочу домой, понимаете? Хочу вернуться в свой дом, к своей прежней жизни. И…
Она хотела произнести имя сына, но он перебил ее:
— И только? Вы ради прежней беззаботной жизни рискнули приехать на войну? Анна, вы, что меня совсем считаете законченным идиотом? У вас и так было все; титул баронессы, состояние, свобода, наконец, которую вы так желали.
— Титул? Состояние? — она рассердилась, — И это вы мне говорите? Зачем мне ваши деньги, когда нет вас? Вы что серьезно рассчитывали, что уехав вот так, не сказав ни слова, вы откупитесь от меня?
Она перевела дыхание, смахнула слезинку и вновь отвернулась от него.
— Я не понимаю вас, Владимир Иванович, — негромко сказала она, — Вы сами настояли на нашей свадьбе. И мне казалось, что мы были счастливы.
Воспоминания о первых месяцах их брака, заставили ее остановиться, горло сдавил спазм, а на глаза навернулись слезы. Тем не менее, кое-как справившись с собой, она продолжила, — Теперь я понимаю, это была все лишь иллюзия. Я была слишком неопытна, в такого рода делах, чтобы суметь отличить подлинное счастье от того миража, которым жила. Но… все действительно казалось прекрасным.
Владимир слушал ее и понимал только одно — то счастье, которым он жил, для нее была всего лишь иллюзией. Обманом, который она по неопытности, приняла за подлинную жизнь.
— А потом вы, не потрудившись ничего объяснить, просто решили все бросить и уехать! — между тем продолжала Анна, — Вы ведь бросили не только меня, вы… вы бросили еще и его…
Она все-таки не выдержала и разрыдалась.Тревоги последних дней сплелись в какой-то жестокий узел, и она больше не понимала что ей следует делать, знала только одно — она оставила своего сына одного.
— Вам ли меня упрекать? Вам ли? — вспылил вдруг Владимир, не понимая истинную причину ее слез, — Вспомните, Анна Петровна, вспомните как вы противились навязанному браку со мной! Как я был вам отвратителен! Не думайте, что я ничего не замечал, я все видел. Вы не желали ни моего имени, ни титула, ни меня самого!
Но она не слушала его, сейчас все ее мысли были о сыне. Воспоминание о маленьком родном человечке, который сейчас был так далеко от нее, не давали услышать мужа. Боль от разлуки с сыном была сильнее его прошлых обид.
Владимир все истолковал по-своему.
— Не стоит плакать Анна Петровна, — уже мягче сказал он, — Мы взрослые люди. В глазах общества вы богаты, репутация ваша, я надеюсь, ничем не запятнана, и потому, вам надо как можно скорее вернуться назад, в столицу. Как только мы приедем в Кисловодск, я настаиваю, чтобы вы вернулись. Вам не место здесь.
— Да, мне не место здесь! — вспыхнула Анна, — Вы совершенно правы. Мое место дома, подле сына. Раз уж его покинул отец, я не могу допустить, чтобы он остался еще и без матери.
Спасибо большое Дея.Очень грусно от того что Владимер лилеет свою ревность.Как бы ещё чего не случилось из за его слепоты и обиды и из за того что там у него ещё в голове.
Дея, а что было дальше?
Дорогая Дея. Всё жду жду, что-же будет дальше.Так хочеться узнать как потупит Владимер.Z
Дорогие гости - читатели, очень сожалею, но похоже, этот форум умер... Форумчанки почти не заходят, да и администрация бывает и то не каждый день. И если бы не вы, я бы тоже сюда больше не вернулась... Но есть вы, и потому, я выкладываю предпоследнюю главу.
Спасибо вам за ваше и внимание и хорошую память. :D
— Сын? У вас есть сын? — напряженным голосом спросил Корф, удивленно подняв брови, и тут же, после секундной паузы негромко, устало спросил, — Когда он родился?
— Мальчик родился в начале апреля. Сейчас ему чуть больше трех месяцев, — ответила Анна, стараясь смотреть в сторону, чтобы снова не расплакаться. Обида в голосе Анны звучала так явственно, что Владимиру стало неловко, но он тут же вспомнил, как во дворе перед отъездом она прощалась с Репниным.

— Вы должны дать мне слово быть очень осторожной, — улыбался Михаил, целуя ее руку, — И прошу вас не забывать о нас, о людях, которым вы очень дороги. И я, и Лиза, и вся ваша семья... — князь вздохнул, пожимая ее пальцы, — Прошу вас, подумайте хоть немного и о нас тоже.
— Я помню, — улыбнулась в ответ ему Анна, — Прошу вас, если окажитесь дома раньше нас, передайте Лизе, что я очень благодарна ей за все. Она самая лучшая сестра в мире.
Взгляд князя на секунду затуманился, видимо, вызывая в памяти образ невесты, он мечтательно вздохнул, — Она вообще лучшая девушка на свете. Теперь я даже не знаю, чтобы я делал со своей жизнью, если б не было Лизы.
Он опустил голову, рассматривая носок своего сапога, словно ему стало неловко, но эту неловкость он быстро пересилил и поднял лицо, встречаясь с Анной открытым взглядом.
— Однажды вы сказали, что благодарны мне, за то, что я не позволил вам стать несчастной, что вы только спустя время поняли, кто вам дорог по–настоящему. Помните? Теперь я понимаю, вы оказались мудрее меня. — Он вдруг весело усмехнулся, — Только тогда мы с вами еще не знали, что этой девушкой окажется Лизавета Петровна.
Анна положила свои пальцы поверх его руки и ласково улыбнулась, — Вы будете с ней счастливы, Миша. Быть рядом с ней и не быть счастливым — невозможно.
Они помолчали и тут же, посерьёзнели, словно их связывала общая тайна. Анна тихо сказала:
— Только я прошу вас, будьте осторожны. Она очень уязвима, Миша, не дайте усомниться в своих чувствах.

Она улыбалась ему, согласно кивала и даже положила свою руку на его, словно ободряя в чем-то.
Владимир видел все это со своей телеги и не мог понять, ее власти над собой. Когда-то давно, еще в далекой–далекой юности, в каком–то старом романе он прочел слова: «он был болен ею, как скарлатиной». Тогда его изрядно позабавила эта фраза, и молодой поручик даже пытался подражать Вяземскому, сочиняя остроумные эпиграммы. Но потом, он не раз вспоминал эту фразу и каждый раз находил подтверждение своей болезни. Да, именно так — болезни! Потому что при виде этой женщины, у Владимира сразу же появлялись и жар, и головокружение, и учащенное сердцебиение.
Вот и теперь... хотя, наверное, нет ничего удивительного в том, что именно теперь, в его теперешнем состоянии обострилась старая, незаживающая и отнимающая все силы его прежняя лихорадка.
Да, он болен ею. И давно. Так давно, что, кажется, он никогда и был здоров, потому что всегда была она. И теперь спустя год с их последней встречи, спустя долгие месяцы войны и бесконечные недели плена, когда он был уверен, что больше никогда не увидит ее, не услышит голоса, теперь он ею бредит. Потому что Анна, которую он никогда не видел прежде, в этом крестьянском сарафане и нелепом платке, Анна, которая зачем-то появилась здесь и даже танцевала перед старейшинами, эта Анна снова мучила его, стремясь снова забрать его себе.

— Значит, мальчик родился в апреле? — спросил Владимир, невесело усмехнувшись, — Впрочем, я так и думал...
— Что? — она поймала его взгляд и подняла лицо, — Что это значит, Владимир Иванович?
— Ровно то, что я и сказал, — в тон ей ответил барон и так же бесстрастно ответил на ее взгляд, — Я так и думал, что если родится дитя, то наверняка не раньше марта, — сказал он и, помолчав, негромко добавил в сторону, — Ребенок появился в апреле...
— Сашенька родился в ночь на первое число, — поправила его Анна и вдруг сообразила, — Вы хотите оскорбить меня?
— Ни в коей мере! У меня и в мыслях не было оскорбить вас унизительным подозрением, — театрально язвительно возмутился барон и, понизив голос почти до шепота, быстро добавил, — Особенно учитывая тот факт, что девять месяцев назад вы по странному стечению обстоятельств исчезли под вечер из дома, когда в доме был гости. Очень дорогие гости, видимо.
— Григорий, останови! — резко приказала Анна и развернулась всем телом к Владимиру, чтобы заглянуть в его глаза, но тут же услышала тревожный шепот Григория.
— Барыня, Анна Петровна, — обернулся мужик, — Кажись, горцы.
Двое всадников ехали со стороны маленькой деревушки со старым тюркским названием. Недалеко шумел Терек, и к переправе они догнали телегу. Пока один расспрашивал Григория, второй внимательно рассматривал корзины и большие узлы, сваленные кое–как рядом с сидевшей женщиной, стыдливо опустившей голову.
— Да баба моя тяжёлая, вот к тестю в Слободу везу. Он купец, в доме достаток, вот там жёнка и родит, — оглянулся Григорий на Анну, которая рукой поглаживала большой живот, под светлым передником.
— А это что? — спросил второй горец, ткнув ружьем в мешок.
— Одеяло, да подушки с тряпками, — Григорий повернулся назад, — Гостинцы, родня все ж таки… да и ребятёнка то потом надо будет пеленать.
Ничего не найдя подозрительного всадники, постояв у телеги, скоро уехали, а путники еще долго поили на берегу распряженного коня, приходя в себя от пережитого волнения.

Лазарет представлял собой довольно большое строение, одноэтажное и расползающееся в разные стороны всевозможными пристройками. Врачей было достаточно, чтобы успевать принимать даже посетителей, приехавших на новый модный курорт. Некогда бывшее станицей, теперь поселение быстро росло и расстраивалась. В небольшом еще городке в совершенно немыслимую тональность вплетались и сочетались языки и нравы многих народов: тут были и русские, волей судьбы, оказавшиеся здесь; и немногочисленные офицерские семьи с важной прислугой; и шумные многодетные дома местных народов; и невесть откуда взявшиеся здесь армянские купцы, некогда приехавшие сюда на ярмарки, да так и оставшиеся. Все это разнообразие народов и культур, связавшись и соединившись, составило уникальную атмосферу южного пограничного городка. Отдыхающие, приехавшие за нарзаном, дополняли местный колорит затейливыми зонтиками, изящными столичными туалетами и бравыми эполетами. Город бурлил, торговал, прогуливался, флиртовал и заводил новые знакомства.

Анна устроилась в небольшом доме вдовы Куницыной, муж которой несколько лет назад погиб при перестрелке. Совместных детей у немолодых уже супругов не было, единственная дочь господина Куницына от первого брака, проживала, где-то в Воронеже, была замужем и имела собственный дом, но по причине троих детей и болезненной свекрови, взять к себе еще и мачеху не имела возможности. Но, Лариса Степановна не унывала, падчерица иногда присылала письма, и этого было довольно, чтобы не чувствовать себя слишком уж одиноко и покинуто.
Новая постоялица ей понравилась. Молодая женщина была непритязательна в быту, довольствовалась двумя маленькими комнатами, за которые заплатила весьма удовлетворительно, и была немногословна, что Лариса Степановна тоже умела ценить. Госпожа Корф прибыла сюда к мужу, который лежал в лазарете, и надеялась в скором времени отправиться назад в Санкт–Петербург, к маленькому сыну. При постоялице состояли слуги, молчаливый, большой Григорий, который устроился на дворе в летней кухне и расторопная Матрена, говорлива и смешливая, как всякая балованная прислуга в богатом доме.

Спустя несколько дней, когда Владимир уже чувствовал себя настолько хорошо, что ему разрешили вставать с кровати и до окончательного выздоровления оставались считанные дни, доктор сообщил Анне, что супруг ее чувствует себя значительно лучше. Поэтому ей позволяется навестить его, так как через неделю можно будет говорить о полном выздоровлении барона и возвращении его в гарнизон.
Этот разговор она планировала с самого начала. Анна не спала несколько ночей, ходила по комнате и все никак не могла сообразить, с чего стоило бы начать. Она мучительно морщила лоб, терла пальцами виски и тихонько вздыхала, не понимая, как такое может быть — важнейшие события в ее жизни, которые она теперь не раз вспоминала, в ее памяти не имели своего начала. Все, что она могла вспомнить, это когда уже происходило то или иное действо, но Анна уже не могла, как–то повлиять на свою жизнь, и тогда эта жизнь брала над ней вверх. Анна не могла вспомнить, когда влюбилась в Мишу, и также не могла вспомнить, когда начала понимать, что ее замужество перестало быть для нее наказанием, не могла вспомнить, когда ее муж стал так значим для нее, а его присутствие в ее жизни необходимо. И ей стало казаться, что если она сможет вспомнить с чего все началось, она сможет все объяснить и ему.
Владимир... все ее мечты, мысли, воспоминания теперь имели его имя. С ним было связано все, что было важным и ценным в ее жизни. Она знала, ее кровь впитала его имя, как свое собственное, этот мужчина словно заклеймил ее глупое, маленькое сердце, отпечатав на нем «Владимир», и шрам, от этого ожога, на открытом, обнаженном сердце теперь болит и ноет.

— Добрый день, Владимир Иванович, — по-утреннему поздоровалась Анна, войдя в палату, — Мне сказали, что вам лучше, и мы можем поговорить. Я думаю, это необходимо, прежде чем я вернусь домой.
В ее руках был небольшой букетик горных цветов, который она принесла с собой. Подойдя к столику, на котором стояла одинокая оплывшая свеча, женщина положила букет и повернулась к барону.
— Я скажу, чтобы позаботились о цветах.
— Спасибо, — Корф оторвался от окна, у которого стоял. Его высокая фигура в больничном халате заполняла почти весь проём окна, — Присаживайтесь, пожалуйста, нам действительно стоит поговорить.
Он подождал, пока Анна вернется из коридора, поставит цветы в воду и присядет у стола.
Подойдя ближе, Владимир остановился перед ней:
— Ответьте, зачем вы здесь? Почему вы приехали?
Анна сжала пальцы в кулачки и подняла глаза, похоже, выкупить его из плена было не самой сложной задачей в этой ее миссии. Куда труднее сейчас было говорить с ним.
— У меня тоже есть вопрос, — спокойно ответила она, — Скажите, вы всерьез допускаете мысль, что ребенок не ваш?
— Похоже, у каждого из нас есть вопросы, на который стоит ответить, — усмехнулся Корф и сел напротив. — Может быть чаю? Полагаю, разговор предстоит долгий.
— Я бы не хотела затягивать объяснение, — отказалась Анна, — Чем скорее мы с вами все выясним, тем лучше.
— Вы так полагаете? — невозмутимо откинулся на спинку стула Корф, закидывая ногу на ногу, — Ну что ж… с чего начнем?
— Это как вам будет угодно, — церемонно ответила женщина, изо всех сил стараясь скрыть свое возрастающее раздражение.
— Тогда, я хотел бы услышать вашу версию, зачем вы приехали?
Она поднялась и, отвернувшись, стала стягивать перчатки. Эта задержка вывела из себя Корфа и он снова потребовал:
— Зачем, Анна? Зачем вы приехали сюда? Для чего? Я ведь знаю, вы никогда не любили меня, этот навязанный брак...
— Вы задаете слишком много вопросов. Вы действительно хотите услышать мой ответ? — медленно положив перчатки на стол, Анна спокойно и не торопясь отошла к окну, — Мне казалось, что было время, когда мы больше понимали друг друга.
— Мне тоже так казалось, — мрачно согласился он и проследил за ней глазами, — И поэтому я хочу знать правду. Скажите мне, — потребовал Владимир, — Для чего вы приехали?
— Хорошо, — обхватив себя руками, она сосредоточенно теребила ткань своего рукава. Сейчас ей было трудно собраться с мыслями, и она надеялась, что вид из окна немного успокоит ее. Анна искала слова, с которых могла бы начать, и не находила, и чем больше она размышляла, тем больше терялась, а чем больше терялась, тем нетерпеливее становились ее пальцы.
Наконец, немного собравшись с мыслями, она произнесла:
— Я постараюсь объяснить вам, Владимир Иванович, только прошу, не перебивайте меня. Мне и так нелегко даются все эти признания.
— Вам так невыносим откровенный разговор со мной? — голос барона почти звенел от болезненной иронии, словно он намеренно причинял себе боль этим вопросом.
— Не то! Не то вы говорите, — зажмурившись, Анна потерла виски и, сделав неуверенный шаг, остановилась, — Вы правы, мне действительно долгое время казалось, что я не люблю вас. Наоборот, я была почти уверена, что брак с вами это мое наказание. Что вы стали препятствием моему счастью с Мишей. — Анна опустила руки и взглянула на мужа, а увидев его сузившиеся глаза, повторила, — Да–да, именно с Мишей!
Анна упрямо повторила имя князя, видя, как лицо Владимира заледенело от произнесенного ею имени, и испуганно замолчала, не зная как продолжить. Владимир сам задал следующий вопрос:
— И что же изменилось, если князь Репнин для вас все еще просто Миша? — очень спокойно, почти отстраненно спросил Корф.
Анна знала эту обманчивую невозмутимость и потому постаралась взять себя в руки, загоняя свой страх обратно.
— Вы обещали не перебивать, — мягко укорила она и провела руками по своим плечам, разгоняя напряжение, — Миша теперь для меня навсегда останется просто Мишей.
Не торопясь она вернулась к столу и присела, внимательно рассматривая лицо Владимира.
— Князь обручен с моей сестрой, — негромко сказала она, — И я очень рада за них с Лизой. Вы знаете, какие в прошлом у меня были отношения с ней, и вы должны знать, как мне дорого наступившее хрупкое доверие. Лиза гордая и очень добрая, но даже ее доброты не хватит, если она узнает, что в прошлом нас с князем связывало не просто светское знакомство. Поверьте, я первая, кто не заинтересован в огласке. Она не простит мне...— Анна замолчала, опустив глаза на свои руки, — Вы не знаете, как болезненно она пережила нашу свадьбу. Чтобы она не говорила, я знаю, как глубоко ее ранил ваш выбор невесты. И если теперь Лиза усомнится в преданности своего жениха, это окончательно разобьет ее сердце, и окончательно отдалит ее от меня.
Анна перевела дух и, помолчав, добавила:
— Поэтому, я искренне хочу, чтобы их брак стал счастливым.
— Как это великодушно! — съязвил Корф, и Анна посмотрела в его глаза долгим печальным взглядом:
— Миша для меня теперь как брат. Он честный человек и очень хороший друг.
— Брат? Друг?! — прошипел Корф, и приблизил к ней свое лицо, — Он же отец вашего ребенка!
Его ярость сверкала в серых глазах, как отточенные клинки, а побелевшие губы дрожали, из последних сил сдерживая рвущийся гнев.
Анна на секунду отпрянула, прижавшись к спинке стула, не зная еще как справиться с этой яростью, и тут же вспыхнула:
— Ваши подозрения мерзки! Прежде всего князь Репнин дворянин, ваши оскорбительные подозрения не могут умолить его чести. А кроме того, я... — ее голос сорвался и Анна встала, чтобы отойти от мужчины.
Обернувшись, она по-королевски подняла подбородок и продолжила ледяным голосом, — Я не стану оправдываться, и просить вас принять сына, как вам и должно, я тоже не стану. Но я не позволю бросать тень на его происхождение. Он Корф. По чести, по крови, по закону, он младший барон Корф, в этом я могу поклясться своей жизнью.
Анна уперлась взглядом в его глаза, — Разумеется, если вам угодно отречься от собственного сына, я не смогу вам в этом помешать. Ведь так? Вы отец и уже потому имеете все права, но не смейте называть его ублюдком.
Она замолчала, Владимир тоже молчал. Ей потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться, и выдохнув несколько раз, Анна негромко продолжила:
— В общем то, весь этот разговор и нужен был мне с одной только целью — выяснить ваше решение. Сочтете ли вы необходимым, что бы мы с сыном перебрались в другой дом? Или все же велите оставить все как есть?
Наблюдая сейчас за ней, Владимир пришел в выводу, что слишком плохо изучил ее. Эта женщина, при всей своей кажущейся хрупкости и мягкости обладала стальной волей и не дюжей отвагой, когда дело доходило до защиты близких ей людей. Он вдруг вспомнил как она вела себя в ауле, как спорила с Истоминым, как умоляла стариков.
«Неужели я так дорог ей?»,— хмурился Корф, рассматривая Анну. Необходимо было добиться от нее правды.
— И все же, — Владимир поднялся и подошел к ней, стремясь заглянуть в глаза, — Вы любили Михаила Александровича, он тоже питал к вам нежные чувства. Предстоящая свадьба с Лизой, как я понимаю, не должна радовать ни его, ни вас.
Он был слишком близко, и потому причинял боль. Она чувствовала его тень на своем платье, слышала его дыхание, видела глаза и потому его вопросы казались еще мучительней. Она не выдержала. Сделав шаг, стремясь освободиться от него, Анна отвернулась:
— Поймите, та история, которая была прежде, закончена! К тому же и я, и князь Репнин давно уже осознали, что наши чувства были не более, чем первое, юношеское увлечение. Не любовь! Не настоящее сильное чувство, которое может пережить все невзгоды и остаться прежним, — она порывисто отошла к окну и положила дрожащие руки на подоконник, — Вы же сами должны понимать разницу между любовью и увлечением? — она обернулась через плечо, — Разве нет, Владимир?
От одного воспоминания о спокойной уверенности Полины, от простых слов любви к чужому мужу, от всего того, что она сама увидела тогда в гостиной, Анне стало зябко и страшно.
— Ваше увлечение мной и любовь к Полине... — женщина обхватила свои плечи, пытаясь согреться и собраться с мыслями, — Владимир Иванович, Полина мне все рассказала.— совсем тихо произнесла Анна.
— Что? — не понял он, — Что Полина могла вам рассказать?
— Все, о чем умолчали вы, Владимир Иванович... тогда, помните? — вздохнула она, смотря в окно, где резвился теплый ветер, шевеля зеленые кудри деревьев и заигрывая с зонтиками прогуливающихся дам.
Владимир молчал, потому что прекрасно помнил тот разговор, после их первого поцелуя, когда он признался ей в своей слабости. Он помнил, как она взяла его руку, и как стояла рядом. Что же теперь изменилось? Почему сейчас нет того понимания друг друга, которое было тогда? Почему ему кажется, что она далеко, невыносимо далеко, и он так мучительно одинок?
— Я не понимаю, что еще она могла вам рассказать? — пробормотал нахмурившийся мужчина, задавая вопрос, скорее себе, чем ей.
— Я знаю всю вашу историю, — тяжело выдохнула Анна, и повернулась к нему.
Все оказалось намного сложнее, чем она предполагала сначала, ноги предательски подгибались от напряжения, ей вдруг стало совсем холодно в этой комнате, где за окном стоял летний зной. Испугавшись головокружения, она закрыла глаза, пережидая минуту дурноты, и пыталась себе напомнить, как важно сейчас не потерять присутствие духа.
— Не стоит сейчас этого стыдиться. Поверьте, то, что вы так преданно любите эту девушку все эти годы, говорит только в вашу пользу. Вы постоянны в своих чувствах и не должны отрекаться от них, только потому, что между вами сословная разница. Нам не дано знать, почему Господь решает так, а не иначе, почему мы любим вопреки даже собственной воле и своим убеждениям.
Она прижалась виском к раме окна, рассматривая, как день постепенно перекатывает солнце по небосводу, и вздохнула вслед улетающим облакам.
Владимир подошел ближе:
— Анна, я все равно не понимаю, о чем вы сейчас говорите, — повторил он, но женщина снова покачав головой, продолжила:
— Владимир, вы с самого начала были честны со мной, так к чему сейчас ложь? Вы сразу сказали, что наша свадьба, всего лишь свадьба, и пояснили, чего ждете в этом браке. Вам было необходимо мое содействие, разве не так? Правда, вы не сказали всей истины, и я поняла вас слишком поздно, но, слава Богу, поняла. Наш брак был нужен вам, вы должны были жениться на подходящей партии... — силы, казалось, кончаются с каждым словом, и ей вновь почудилось, что к горлу подкатывает дурнота.
— Я понимаю, это разумно, — тем не менее продолжала Анна, — Но по-моему, не стоило увлекаться мной, честнее было бы, признай вы наш союз выгодной сделкой. В таком случае, многих ошибок с моей стороны можно было бы избежать.
— Так вы считаете наш брак ошибкой? И думаете, что я влюблен в Полину?
Она не успела ответить, в дверь постучали.
— Господин барон, вам письмо, — доложил пыльный солдат, только что приехавший из гарнизона.
Корф распечатал послание, солдат исчез за дверью, а Анна, рассматривая как ветер гоняет по земле листок, печально размышляла о предстоящем утомительном путешествие домой. Когда он дочитал, она не отводя глаз от улицы, устало спросила:
— Так что вы скажете мне, Владимир Иванович? Стоит ли мне с сыном переехать в Москву? Или может быть в имение подальше? Не думаю, что Полина будет рада, если мы останемся дома.
— Домой мы поедем вместе. Мне предоставлен отпуск, — положив письмо на стол, ответил Корф.
Большое спасибо вам Дея.Очень жалко что форум умерает.Буду ждать окончания этой замечательной работы.И ещё раз СПАСИБО.
Продолжение очень порадовало, рада, что нашла его, на этом форуме. Очень чувственно! Спасибо, автор.
С нетерпением жду, чем же закончится эта история.
Дорогая Дея,очень хочеться прочесть последнию главу этой замечательной истории.e
Страницы: Пред. 1 ... 7 8 9 10 11
Читают тему
Ссылки на произведения наших авторов
Сайт создан и поддерживается на благотвортельных началах Echo-Group