Уважаемые гости! Если вы оставляете комментарии на форуме, подписывайте ник. Безымянные комментарии будут удаляться!

Кофейня  Поиск  Лунное братство  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти  



 

Выбрать дату в календареВыбрать дату в календаре

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 ... 26 След.
Аброн и Наве /MSF-2016/, Jina_Klelia&Светлая. Фестиваль "Весенняя регата". Завершен
***
Он смотрел прямо перед собой, но глаза его ничего не видели. Или видели слишком много. Столько человеку видеть не дано. Раны не болели. Болеть было нечему. Пустота была и снаружи, и внутри. И в этой пустоте вяло ворочались мысли. Странные мысли, которых никогда прежде не было. К примеру, он думал о том, что такое Камень. И отчего так важно было его сохранить. Прежде Наве принимал свою судьбу как данность. Теперь он мучился вопросом, почему эта судьба досталась ему. И что великого в этой судьбе? Что называл Белинус величием? Отчего отец подчинился ему? Зачем Веррье этот проклятый Камень? И почему она дважды не взяла его, когда он валялся раненый у подножия Горы Спасения? Ведь как просто все складывалось!
- Что теперь будет, Наве? – раздался в каменном тронном зале голос Копена, и Хранитель вздрогнул.
- Ничего не будет, - ровно ответил он. – Больше ничего не будет.
- Мне жаль.
- И мне жаль.
Было тихо, и он перевел взгляд на окно, украшенное причудливым витражом, зная, что Копен все еще не ушел. Тот стоял у трона и глядел на своего повелителя.
- Не кажется ли тебе, друг мой, - снова заговорил Наве, - что мы все это время всего лишь изображали жизнь? Мы притворялись, что живем. Чтобы уйти от мысли, что навеки скованы по рукам и ногам. Все для того. Монс-Секурус, люди в поселении, чествования Хранителя. Все для того. Но в действительности это лишь покров. Внутри нет ничего, кроме Камня и нас на Горе.
- Это не так…
- Это так! И когда мы встречаем настоящее, из внешнего мира, оно сокрушает нас…
- Ты сокрушен, Наве?
Хранитель молчал долго. Лицо его оставалось непроницаемым. И Копен вовсе не ждал ответа. Разве нуждался он в ответе, когда были у него свои глаза?
- Аброн хотела, чтобы я жил. И я буду жить, - вдруг проговорил Наве. – И все будет, как было. Монс-Секурус, двенадцать рыцарей, Камень. Не будет только обмана, что у меня есть жизнь. Что жизнь есть у каждого из вас. У нас только долг.
- Я не хочу в это верить. За это расплачиваются другие. Фенела… Тебе нужно повидать ее. Она клянется, что ни в чем не виновата перед тобой.
Наве устало пожал плечами.
Какая разница, кто виноват? Расплачиваются всегда те, кто слабее. Закон жизни. Страшный закон.
- Я верю ей. Если это утешит ее, передай ей эти слова. Но видеть ее не могу. Пусть уж простит.
- Фенела просит разрешения уйти с Горы Спасения.
- Пусть идет. Я не держу ее. Ей здесь не место. Если Эймар последует за ней, я пойму.
- Эймар останется.
Наве вздрогнул и посмотрел на Копена. Его пронзительный взгляд доставал до самого сердца. Дружбе слова не нужны. Дружбе достаточно и молчания. Если это молчание – об одном.
- Бедная Фенела, - выдохнул Наве. – Несчастная Фенела. И ты… Копен…
И Копен заговорил. Твердо, спокойно, почти равнодушно.
- Я прошу твоего разрешения пойти с нею. Мы спустимся с Горы Спасения, покинем Монс-Секурус. И больше никогда не увидим его башен.
- Мне придется искать двенадцатого рыцаря.
- Ты найдешь его. Мое предназначение – не Камень. Мы оба знаем это.
- Хорошо. Ей будет легче, если она будет не одна. И мне будет легче.
Копен кивнул. Он любил Фенелу с самой юности. С первого дня, как увидел ее. Он любил ее смех – тот заставлял музыкой звучать его душу. Он любил ее внимательный взгляд – в нем отблескивали серебряные брызги хрустального водопада среди гор. Он любил ее голос – тот напоминал ему о доме и о том, какие песни пела когда-то его сестра. Он любил ее. А она любила Хранителя. И все знали, что однажды Хранитель возьмет ее в свой замок – женой.
Теперь Фенела уже не смеялась. Теперь в глазах ее вместо брызг были одни слезы. Теперь голос ее стал бесцветным и тихим. А Копен все еще любил ее.

Они ушли до заката.
Хранитель же медленно поднимался в зал на верхнем этаже башни, закрывая повсюду, куда бы ни вошел, ставни на окнах. Он шел туда, где все еще цвел вечный сад. Он шел туда к Аброн. Ему только и оставалось – идти к Аброн. День за днем. Год за годом. До тех пор, пока звезды и Апрель не сведут их снова.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Аброн и Наве /MSF-2016/, Jina_Klelia&Светлая. Фестиваль "Весенняя регата". Завершен
***
Кажется, это не снег, кажется, это пепел летел. Белый-белый, легкий-легкий. Серебрился на солнце, звенел в воздухе странной музыкой. Музыкой, какой и не бывает, какую никто не слышал. И, наверное, не услышит. Потом оказывалось, что серебро пылать начинает, резать мясо до самой кости начинает. И все под эту музыку, что туманит мысли и превращает все сущее в сплошной серебряный пепел. И пепел уже повсюду. И пепел уже внутри, там, где, подобно сердцу, бьется средоточие музыки.
Иногда Наве выныривал из этого странного мира. И тогда становилось хуже, словно на него великой тяжестью наваливалось что-то страшное, неотвратимое. Темное, ослеплявшее, испепелявшее чернотой… Потом сквозь черноту проступало лицо… удивительное лицо такой красоты, что он пытался затаить дыхание, чтобы не спугнуть видение. Родное лицо, снившееся ему ночами. Бледная кожа… темные волосы… и глаза… черные-черные, два провала, на дне которых притаилась вечная ночь. Желанная и недосягаемая. Больно ему было видеть эти глаза, но он смотрел бы в них всю жизнь, что ему еще оставалась. Когда глаза исчезали, он начинал звать их, потому что без них опять летел пепел, медленно убивая его. И тогда те возвращались, и ему становилось легче.
Наве размежил веки. И вздрогнул всем телом, увидав прямо перед своим лицом змею. Змея шипела, вилась кольцами по его груди. Желтовато-коричневая, со светлыми разводами по шероховатой холодной коже. Наве резко выбросил вперед руку и сбросил змею на пол. И тут же увидел, что по всему полу вьются и шипят такие же змеи.
Обернувшись от ярко горевшего очага, на котором кипело что-то в котле, Аброн молча взглянула на змей, и в то же мгновение они исчезли. Она подошла к Наве и протянула ему чашу с кипящим напитком, распространявшим удушливо-сладкий запах.
- Выпей! – велела она. – Это излечит тебя.
О, он узнал ее. Он узнал бы ее изуродованной, в чужом теле, с чужим голосом. Он узнал бы ее любую. Потому что то была Аброн. И что, что локоны ее больше не были золотыми, но темнели, будто на глазах? И что, что взгляд ее, теплый, золотистый, сделался черным, будто угли в преисподней? И что, что Апрелем она не была? Весны у него теперь не отнимешь!
- Я нашел тебя, - прошептал он.
Она отвела от него взгляд, спрятала глаза. Хотела смотреть на него, и знала, что сожжет его душу. Хотела держать его за руку, и знала, что сожжет его сердце. Хотела быть с ним в саду, где вечная весна, и знала, что ей остается лишь плакать кровавыми слезами.
- Ты снова тратишь силы на слова, - она поставила чашу рядом с постелью, и присела на край ложа, глядя в окно времен, за которым сыпал снег. Если бы он мог хоть немного остудить жар, полыхающий внутри нее.
- Кроме слов у меня ничего не осталось. Позволь самому решать, нужны ли мне силы.
- Я хочу, чтобы ты жил, - после долгого молчания сказала Аброн.
Он целую вечность смотрел на нее. Не он сам даже, а то, что было в самой глубине его естества, знало, что теперь их встреча – последняя. И этого изменить нельзя.
- Зачем мне жизнь без тебя? – прошептал Наве.
Ничего не ответив, Аброн срезала локон своих волос и протянула ему. Но как только выпустила его из рук, он обернулся темной змейкой, сверкнувшей черным глазом и юркнувшей с постели.
- Я хочу, чтобы ты жил, - повторила она.
- Это из-за меня? – глухо спросил Наве. – Это я с тобой сделал?
- Ты никогда бы не сделал это со мной. Я знаю. И я прошу тебя… Сохрани наш сад.
Ему вдруг сделалось горячо-горячо. Словно бы голова горела там, где рассек ее молот. Он должен был умереть. Должен был.
- Тебе будет легче, если ты будешь знать, что сад наш жив?
- В нем живет весна.
- Весна – это моя Аброн, - он грустно улыбнулся и поморщился от боли. – Хорошо я сохраню его. Не оставляй меня.
- Я никогда не оставлю тебя.
Аброн склонилась к нему. Коснулась своими ядовитыми губами его раны – и та затянулась, оставив по себе лишь уродливый шрам. А после опалила его губы жаром поцелуя. На миг ей показалось, что все лишь сон. Завтра утром она проснется, наденет свое яркое, как сама весна, платье и поклянется в церкви любить всегда своего Наве. Но нужны ли клятвы, если она и без них знает, что будет любить его дольше вечности? Если даже Веррье, забрав ее душу, не смогла отнять ее любовь?
Он прижал ее к себе крепче, не желая никогда и никуда отпускать. Не могло быть окончено не начавшееся. И вместе с тем, он знал, что этот поцелуй не имеет ни начала, ни конца. Они так и замерли в веках и звездах. Она – Темная Весна. И он – Хранитель Наве. Всякое начало – лишь продолжение. Всякий конец – лишь начало.
Когда Наве открыл глаза, Аброн уже не было. И вместе с тем, она не оставила его. Она никогда его не оставит. Они вместе навеки.
Наве протянул руку и взял чашу. Медленно осушил ее. И откинулся на спину. Боли не было. Раны не было. Его самого – не было. Потому что он тоже остался с Аброн, замерев в их прощальном поцелуе.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Аброн и Наве /MSF-2016/, Jina_Klelia&Светлая. Фестиваль "Весенняя регата". Завершен
***
Едва ли не весь Монс-Секурус собрался у стен часовни, где венчали Хранителя и ту, которую желал он назвать своей женой. Еще ранним утром стали собираться жители городка, желавшие поприветствовать своего правителя. Сперва приехали колесницы двенадцати рыцарей. И каждая колесница, украшенная золотыми и серебряными лентами, была по цвету герба своего хозяина.
А после подъехала и повозка Хранителя и его невесты, убранная цветами. Первым вышел он сам, а после помог сойти на землю ей. В цветастом платье и бледно-зеленой вуали, скрепленной на волосах маленькой короной с россыпью изумрудов, она казалась хрупкой и нежной. Они вошли в церковь. И венчал их добрый монах, странник из дальних краев, пришедший в Монс-Секурус и осевший здесь на закате лет. Его благословение было благословением не только Хранителю и Хранительнице, но всему городку, лежавшему на склонах Горы Спасения.
За спиной Хранителя стояли его подданные. И ближе всех к нему были старый друг Копен и преданный Эймар. Тихо было. Тихо и прекрасно, как это утро.
И лишь когда Наве поднял вуаль своей невесты, чтобы скрепить их союз поцелуем, в зале раздался удивленный ропот. И громче всех прочих звучал вскрик Эймара. Но никто не сказал и слова. И даже Копен, смертельно побледневший, не осмелился обратиться к Хранителю. Наве же, глядя в счастливые глаза прекрасной Фенелы, склонился к ее устам, она же отвечала, улыбаясь в его твердые и горячие губы…
… что-то тяжелое наваливалось на нее, не давая вздохнуть. Стискивало грудь, мешая биться сердцу. И все в ней горело, не оставляя места жизни, отнимая память о весне. Цепкое, липкое небытие не желало ее отпускать, обволакивая ужасом, увлекая в пропасть. Из последних сил своих Аброн вырвалась из бесконечного мрака, в котором была целую вечность, с единственным именем на устах.
- Наве!
- Ты видела, - отозвался бесконечный мрак страшным и прекрасным голосом. – Ты видела.
- Нет! – вскрикнула Аброн и выставила перед собой руки, словно пытаясь отгородиться от голоса, слышимого отовсюду.
- Ты видела. Видела. Он предал тебя.
- Нет, он не мог! Мой Наве не мог, - твердила Аброн, словно заклятие.
Из мрака вышла женщина, освещенная алым цветом. Она шла медленно, волосы ее развевались, будто от ветра. Венчал ее венок из цветов, горевших пламенем. И из глаз текли кровавые слезы.
- А разве Наве – не мужчина? Мужчины предают и убивают своим предательством. Ты видела, Аброн. И я дам тебе силу жить дальше.
Больно было глазам смотреть на венок из пылающих цветов. Если долго будешь смотреть – то и из твоих глаз потекут кровавые слезы. Аброн спрятала лицо в ладонях, но тут же отняла их. И смело посмотрела в глаза женщины.
- У меня есть эта сила. Любовь моего Наве дает мне ее.
Демоница рассмеялась. Страшным смехом. Прекрасным смехом, подобного которому нет ни на земле, ни на небе. А после взмахнула руками, как крыльями, и в ту же минуту оказалась возле Аброн, и зашептала ей на ухо, касаясь его жаркими губами:
- Он не дает тебе ничего. Он не способен давать. Он может лишь брать. Потому что не любит. Потому что не умеет любить. Приди ко мне, и я научу тебя, что делать.
Аброн отшатнулась, не отводя взгляда.
- Ты ничего не знаешь. Ты не можешь знать.
- Беда в том, что я знаю все. Про тебя. Про него. Про любовь. И про ненависть. Показать?
- Ты знать не можешь! – твердо повторила Аброн, и пустота отозвалась насмешливым эхом: «Можешь, можешь, можешь…»
… покои освещались лишь единственной свечой. Ее неровное тусклое сияние бросало причудливые тени на постель, что была единственным белым пятном в полутьме. Одна из самых удивительных и длинных теней брала свое начало у изогнутой в колене женской ножки. На женщине не было сорочки. Она лежала беззащитно обнаженная среди простыней и покрывал. И тихонько дрожала, прекрасная в своей беззащитности.
И, словно оберегая ее от того, что могло скрываться в ночной тьме, Хранитель, нависнув над ее телом, заслонил собою ей целый мир. Он медленно целовал ее шею, грудь, живот, ноги, спускаясь к самым кончикам пальцев на ее ступнях, исцеловывая каждый. А потом вновь поднимался к ее лицу, завладевая красными воспаленными губами – воспаленными от поцелуев. Женщина глухо стонала и извивалась под ним. Взгляд ее неожиданно яркий, острый пронизывал эту ночь. И не слышала она, как Хранитель шептал ей: «Любовь моя, весна моя, жена моя…»
Они вздрогнули оба, всем телом, превратившись в единое тело, с одним на двоих сердцем, с одним на двоих дыханием, когда он ворвался в нее. Женщина тихо вскрикнула и замерла. И слезы брызнули из ее глаз. Слезы эти казались каплями расплавленного золота на ее щеках – от света свечи. Он целовал ее темные локоны, разметавшиеся по подушке. Светлый лоб. И снова вернулся к губам. И тогда она ожила. И на каждое его движение стала отвечать своим движением. И на каждый его вдох отвечала своим выдохом. И на каждый его стон, отвечала своим стоном…
- … я знаю, - твердил бесконечный мрак, – я все про вас знаю…
Слезы текли по щекам Аброн. Обжигая кожу, капая кровью. Каждый его поцелуй вырывал кусок ее плоти. Каждый его вздох разрывал ее сердце. Хранитель Наве, поклявшийся любить ее до конца своих дней, забыл свою Аброн спустя несколько часов. И сделал другую своей женой.
Слабый крик вырвался из груди Аброн. И заметалась она в пустоте, закрывая руками глаза, закрывая руками уши. Не видеть, не слышать, забыть…
- Приди ко мне, - шептала тьма, и шепот ее напоминал змеиное шипение. – Приди ко мне. И я дам тебе силы. Ты сумеешь отомстить. Вместе мы сумеем отомстить. Ты – за свое. Я – за свое. Приди ко мне…
Приди ко мне… Поедешь со мной… Приди ко мне… Хочешь быть со мной… Не оставишь меня… Я буду рядом.
Слез больше не было. И боли больше не было. Аброн чувствовала его дыхание, сплетенное со своим, тепло его руки на своей щеке, жар его губ на своих губах.
- Я буду рядом!
Взмыла в воздух. И яркой вспышкой белого света озарилась тьма вокруг нее, сменившись потом мерцанием, подобным мерцанию месяца.
Аброн остановилась и проговорила во тьму:
- Ничего ты не знаешь. Мне не нужна твоя сила. Я не приду к тебе!
Тьма взорвалась алым огнем, опаляющим кожу, сжигающим до самой кости. А после сомкнулась в единой точке. И в самом центре, в сердцевине тьмы была женщина в пылающем венке. Имя ее было Веррье. И под ногами ее увядали пролески.
- Кенд-Орф! – закричала она.
И тьму, и свет закрыл собой демон, ускоривший бег времени там, где остались люди, времена года и сама жизнь. В Безвременье же все замерло.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Аброн и Наве /MSF-2016/, Jina_Klelia&Светлая. Фестиваль "Весенняя регата". Завершен
***
В кромешной тьме, липкой и обволакивающей, пышущей жаром и удушливым сладким запахом роз, цветущих по всему Монс-Секурусу, спрятаться от себя самого было нельзя. Но можно пытаться. В конечном счете, вся жизнь – это всего лишь попытка. И этого уже много для простого кузнеца Кенд-Орфа, не желавшего жить. И любовь свою перековывавшего в ненависть. Любовь привела его к гибели. Так, может, ненависть даст силы возродиться?
Пойти ему было некуда. Надеяться ему было не на что. Верить он не умел. Умел только брать. Но теперь и руки были искалечены – не возьмешься, как следует. Раз за разом, сидя в своей кузнице, где больше не царили спорая работа да веселье, он повторял единственное имя, оставшееся ему памятью.
Аброн!
Вернуться назад, взять ее, сжать сильно-сильно, не отпускать от себя. Смирилась бы, жила бы, как все. И однажды, как знать, призналась бы ему, что благословила тот час, когда он решился.
Аброн!
Ворваться в замок, забрать ее, слова не дать вымолвить, увезти с собой далеко, на ту сторону гор, где Хранитель их ни за что не найдет. Да мечтать о том, что скажет она ему: «Хранитель заставил меня. Я же тебя любила».
Аброн!
Стоять у ворот и выкрикивать имя ее, покуда не сжалится, покуда сама не выйдет. И не попросит: «Забери меня!».
Аброн!
Забыть все слова, все клятвы. Себя забыть. В день их венчания ворваться в часовню. Убить Хранителя. Ей же дать новую клятву перед Богом, последнюю: «Будешь моя или будешь мертва!».
- Буду твоя! – прошептал ему воздух. – Хочешь – буду твоя, если ты моим будешь.
Кенд-Орф проснулся. Глаза открыл резко. Выдохнул шумно.
И только тогда разглядел в темноте Ее. Тень скользила по полу к нему. Тень руки свои протягивала. Тень беззвучна была. Тень бесплотна была. Тень заливала чернотой лунный свет. И не стало лунного света. И снова донеслось до него в тишине:
- Буду твоя! Если ты моим будешь!
- Кто ты? - спросил Кенд-Орф, чувствуя, как липкий пот стекает по спине. Не от страха, не от ужаса. Но от понимания того, что Она пришла изменить все.
- Та, под ногами которой вянут пролески, - шепнула тень. – Отцветают. Умирают. И все умирает. Я Веррье.
- Ты за тем пришла?
- Коли б за тем пришла, тебя бы не было уже. А ты говоришь и спрашиваешь. Нет, я дам тебе выбор. Ты станешь служить мне, станешь моим. А взамен получишь силу, какой нет ни у кого на земле – силу владеть временем.
Кенд-Орф рассмеялся, заглушая ее шипящий голос. И смех его был зловещим в эту страшную ночь.
- Мне ни к чему эта сила! – воскликнул он. – Лучше убей меня сразу!
- Не спеши, - снова зашипела Тень. – Ты получишь ту, что зовется Апрелем, кузнец! Я отдам ее тебе. А если откажешься…
- Согласен, - не раздумывая, ответил Кенд-Орф.
И в ту же минуту увидел перед собой женщину в черных одеждах. В волосах ее темных сиял венок из огненных цветов. В глазах ее яркой сеткой алели сосуды, кровь скапливалась в уголках и слезами стекала по прекрасному лицу ангела. И другого такого лица не было на земле.
- Не желаешь знать, что было бы, если бы ты отказался? – спросила Веррье с улыбкой.
- Это просто – ты бы убила меня.
- Ты будешь мертв в любом случае, кузнец, - засмеялась Веррье. – Но, только согласившись, ты освободишь Аброн от проклятия Великого Белинуса – умереть, едва произведя на свет Повелителя. Если ты откажешься – она погибнет. И в обоих случаях я получу твою душу.
Он побледнел и отшатнулся от демоницы. Она была Тьмой, порожденной его собственной ненавистью. Она плясала огоньками пламени в его кузнице, обращенной адом.
- Но ты согласился, Кенд-Орф, - продолжала она, и смех ее приводил его в ужас. – Иди же, я поцелую тебя.
Ноги сами понесли его к ней. Выбор был сделан. И будь он проклят, если откажется от своего слова. Он готов был на все, лишь бы Аброн не досталась Хранителю. Лишь бы Хранитель не погубил ее. Это не было жертвой – час назад он знал, что долго не проживет. Теперь все стало просто.
Когда губы Веррье прикоснулись к его губам опаляющим поцелуем, он замер, чувствуя, что наполняется великой силой, о существовании которой даже не догадывался. Если за это он расплатится жизнью – пусть так. Огонь бежал по его венам. Поцелуй демоницы превращал и его в демона. Пусть так. Кенд-Орф становился темным, как ночь. Кенд-Орф принимал эту Тьму. В душе его не оставалось более места Свету. И даже апрель уже не смог бы его спасти. Но он не нуждался в спасении.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Аброн и Наве /MSF-2016/, Jina_Klelia&Светлая. Фестиваль "Весенняя регата". Завершен
***
Майское солнце ярко светило в безоблачном небе, нагревая каменные стены замка. На минутку остановившись у одного из окон и выглянув в залитый солнцем двор, Фенела подумала о том, что Хранитель Наве уже совсем скоро поправится. Он сможет гулять, когда погода так располагает. И непременно возьмет ее с собой. Давно было всем известно, что однажды Фенела, дочь Эймара, одного из двенадцати рыцарей Монс-Секуруса, станет женой Хранителя. Никто о том не говорил, но к чему иначе позволять ей жить за стенами крепости, где место было только воинам?
Когда Наве привезли из леса, раненным на охоте, она сочла то добрым для себя знаком. И принялась ухаживать за ним, никому более не позволяя. Ее заботы, которыми она окружала его весь этот месяц, делая все, как велел лекарь, должны были показать ему, что и женой она будет заботливой и верной.
Продолжая мечтать, Фенела поднялась по каменным ступеням и, постучав, вошла в опочивальню Хранителя.
- Доброе утро, мессир!
Наве, облаченный в светлый котт, расшитый серебряной нитью, самый дорогой, что был у него, в штанах из мягкой оленьей кожи, в каких он ездил верхом, и в синем плаще, застегнутом на правом плече золотой брошью, стоял возле окна, пристегивая к поясу кинжал – лучший, что выковал Кенд-Орф, с удивительным орнаментом и буквой N на рукояти.
- Фенела? – Хранитель взглянул на девушку и улыбнулся. – С чем пришла?
- Вы встали, мессир? – удивленно проговорила Фенела. – Но доктор Колум не велел еще. Я вот и мазь принесла для раны вашей.
- Я чувствую себя превосходно, и рана затянулась. Не вижу причин и дальше оставаться взаперти. Но спасибо тебе за помощь. Будь ты мужчиной, стала бы тринадцатым рыцарем, - рассмеялся Наве.
Фенела растерялась. Разве же об этом она помышляет? Набравшись смелости, она спросила:
- Вы собираетесь выйти?
- Отчего ж не выйти? Гляди, какое солнце. Самое время, чтобы выйти, - кивнул головой Наве. – Послушай, Фенела, знаешь ты женщину, которая не любила бы цветов?
Девушка радостно заулыбалась. Она слыхала, что в одной из башен велено было устроить сад, полный цветущих растений. Несколько садовников трудились в том саду не покладая рук с утра до вечера. По желанию Наве там были собраны все цветы, существующие где-либо на горе или в лесу. Некоторые были даже привезены с севера и юга. Одни отцветут – другие зацветут. И всегда этот сад в башне будет полон красок весны, будь то лето на дворе или зима.
- Какая женщина не любит цветов, мессир! – воскликнула она, ожидая, что тот удивительный сад был создан для нее.
- Вот и я полагаю, что женщина не может не любить цветов. Особо та, что будит весну в других. Весной всегда рождается новое. Как знать, может быть, и в Монс-Секурусе настал час для нового, Фенела?
- Вы лучше знаете, мессир, - зардевшись, ответила Фенела. – И ведь скоро лето. Самая замечательная пора!
Хранитель улыбнулся ее словам и румянцу на нежных девичьих щеках. И сказал ласково:
- Нужно ехать, мой прекрасный тринадцатый рыцарь. Столько всего нужно еще сделать. И спасибо тебе за все!
- Всегда к вашим услугам, мессир! – отозвалась Фенела.
Поклонившись, она выскочила за дверь. Девушка ликовала: дождалась! Хранитель отправляется в Нижний город за дарами для невесты. И совсем скоро настанет ее счастливый день. День, когда в ее жизни все станет по-новому.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Аброн и Наве /MSF-2016/, Jina_Klelia&Светлая. Фестиваль "Весенняя регата". Завершен
***
Путь к Монс-Секурусу был недалекий, солнце радостно светило из-за редких облаков. Так же радостно было и на душе Аброн. Она торопливо шла по дороге, что привела ее сначала в городок. Девушка заглянула к молочнице, которой принесла настойку для ее мужа, за что получила немного еды – на ужин должно было хватить не только ей, но и рыцарю.
После чего она продолжила свой путь на Гору, улыбаясь пролескам и птицам, весело галдящим в небе.
- Аброн! – услышала она позади себя. – Аброн, погоди!
За нею бежал Кенд-Орф, кузнец из Монс-Секуруса, известный на всю округу своей большой силой и талантом выковать даже кружево из железных прутьев. Он был невысок и коренаст. Черные волосы неровными завитками спадали на смуглое лицо с дерзким черным взглядом истинного гордеца. Немного портил его красивые черты большой нос с горбинкой, но даже и он, если подумать, лишь добавлял ему обаяния. И среди деревенских девок считался Кенд-Орф видным мужчиной.
- Куда собралась? – спросил он, настигнув ее. – Травы в Верхний город несешь?
- Дело у меня, - чуть вздрогнув, ответила Аброн.
Кенд-Орф пугал ее. Из-за него она нередко старалась обходить город стороной. Он всегда норовил остановить, хоть на минуту, и поговорить с ней. Сегодня Аброн увлеклась мечтами и так неосторожно снова повстречала кузнеца. Не глядя на него и не останавливаясь, она скоро шагала по тропинке.
- День нынче хороший! – жизнерадостно сказал Кенд-Орф, не отставая теперь от нее ни на шаг. – И ты красивая такая. Какая весна, такая и ты – расцветаешь.
- День нынче погожий, ты прав, - улыбнулась Аброн и услышала, как зашумели под ногами пролески. – Зима теперь точно закончилась. Только я тут ни при чем.
- Нет, Аброн. Без тебя весна никогда не пришла бы. Так и жил бы я в своей кузнице, не замечая ни солнца, ни радости.
- Вокруг тебя людей всегда много. Выйди к ним из кузницы – увидишь и солнце, и радость.
- Без тебя нет ничего, Аброн. Я бы все отдал, чтобы никогда с тобой не расставаться! – воскликнул Кенд-Орф. И от громкого его вскрика с ветки в небо взмыли две ласточки.
- Не надо, Кенд-Орф, - сказала Аброн, глядя на улетающих птиц. – Ничего отдавать не надо.
Он на мгновение остановился, словно пораженный ее словами, пытаясь понять их значение, а потом забежал вперед и преградил ей дорогу.
- Да неужели же ты не хотела бы теплый дом и мужа, что заботился бы о тебе, чтобы не приходилось собирать травы и перебиваться этим скудным заработком? – недоуменно спросил он. – Все знают, у Кенд-Орфа дом – самый лучший в Монс-Секурусе! И сам Хранитель считается с ним!
Аброн посмотрела прямо в черные его глаза и удивленно спросила:
- Ты можешь сделать, чтобы всегда был апрель?
Кенд-Орф побледнел – даже сквозь смуглую кожу стала заметна его бледность. Он взял ее за плечи и, сжимая их горячими сильными пальцами кузнеца, сказал:
- Этого никто на земле не может сделать. Но я выкую тебе целый сад цветущих деревьев, если захочешь. И ни у кого на свете не будет такого сада. Потому что никто на свете не любит так, как я люблю мою Аброн!
- Я не твоя, Кенд-Орф, - тихо проговорила девушка, пытаясь высвободиться из его крепких рук. – И твоей не буду. Потому что я знаю – мир, в котором всегда апрель, существует. И мне не нужны твои деревья – в них нет жизни.
Он отпустил ее, не в силах удержать бьющуюся, словно птица в его руках, волю и силу той, что в Монс-Секурусе звали колдуньей. Но даже мысль о том, что не желает она его, была невыносима.
- Хорошо же, как скажешь, - глухо сказал Кенд-Орф. – Но завтра я спрошу снова. И буду спрашивать, покуда ты не согласишься.
- Как знаешь, - ответила Аброн, - но я буду повторять свой отказ, покуда ты не отступишься.
Она обошла кузнеца и пошла по тропинке, легко взбираясь все выше и выше к неприступному замку, возвышающемуся над долиной на самой вершине Горы. Там она подошла к воротам. В городке говорили, что эти ворота всегда заперты. И лишь изредка, когда Хранитель отправлялся на охоту, они открывались, чтобы выпустить его, и тут же крепко запирались снова.
Аброн улыбнулась, запрокинув голову, долго рассматривала высокие стены и башни, а потом со всей силы постучала.
Ей не открыли. И за стеной царило безмолвие.
Аброн снова постучала в ворота и крикнула:
- Ээээй! Есть там кто-нибудь!
В воротах распахнулось небольшое окошко, и в нем показалось суровое лицо, заросшее бородой и усами. Однако взгляд синих глаз привратника, едва он разглядел ту, что стучала, сделался веселым и задиристым:
- Ну и куда рвешься? Что здесь забыла?
- Мне нужен мессир Копен. У меня к нему дело, - склонив голову набок, ответила Аброн и, подумав, добавила: - Важное.
- Ты откуда Копена знаешь?
- А я его не знаю, - пожала плечами девушка, - но он мне очень нужен.
- Вот чудна́я! – рассмеялся привратник, и суровое лицо его совершенно разгладилось, оказавшись смешливым и, может быть, даже красивым. – И не врешь! Ну, говори, зачем пришла? Я Копен.
Аброн долго внимательно смотрела в его глаза и, наконец, медленно сказала:
- Если ты меня обманываешь – твоему духу покоя не станет… А я весточку принесла от Хранителя. Жив он, хотя и ранен. Просил передать, чтоб вы не беспокоились.
Окошко перед ее носом закрылось. Но не успела она охнуть, как за воротами раздался приказ немедленно их отворить. Заскрежетал засов. И через несколько минут она оказалась во дворе, в который никогда и никому постороннему хода не было, и о котором много слухов ходило по Монс-Секурусу. Своими глазами она увидела внутри башню, в которой жил Хранитель и двенадцать рыцарей, следовавших за ним повсюду. Сложенная из серого камня, она уходила ввысь, и на вершине ее была смотровая площадка с высокими зубьями. Двор вокруг был самый обыкновенный – с конюшнями, колодцем, несколькими строениями, в которых, вероятно, хранились припасы, принесенные из Монс-Секуруса. Разве только куры по двору не бегали.
Рыцари окружили Аброн, глядя на нее недоверчиво и даже сердито. И только тот, что назвался Копеном, снова обратился к ней:
- Что случилось с Хранителем Наве? Где он?
- В моем домике. Он ранен, – сказала девушка и поторопилась добавить: - Но он поправится.
- Кто посмел на него напасть? Что они хотели? Получить Лампу Истинной Крови?
Аброн теперь уже с удивлением обвела взглядом рыцарей.
- На него напал вепрь. Я не знаю, чего он хотел…
- Вепрь? – изумленно спросил Копен. Синие глаза его сверкнули. И он тихо засмеялся. - Вепрь!
Следом за ним хохотом отозвались все одиннадцать рыцарей. И грубый смех их звучал над Горой Спасения, что обычно молчала и слушала. Смех этот прервался так же неожиданно, как и начался. Копен поднял вверх руку, и, словно слушаясь приказа, рыцари замолчали.
- Нам нужно перевезти его сюда, - медленно проговорил он. - В лесу ему опасно – Веррье может прийти. А гибель Хранителя – гибель всего Монс-Секуруса!
Аброн нахмурилась. Его увезут – апрель закончится. Ее апрель закончится, едва начавшись.
- Приезжайте за ним завтра, - негромко попросила она. – Сегодня еще опасно для него.
- И как мы найдем твой дом? – недовольно спросил Копен. – Нет, мы поедем сегодня. И будем ночевать в лесу, если нужно, если рана так уж сильна. Поведешь нас.
Противиться она не могла. Кивнув Копену, Аброн сначала побрела из замка, но с каждым шагом шла все быстрее. Потом она почти бежала. Не обращая внимания на ветви деревьев, больно хлеставшие ее по рукам, на камни, скользящие под ее башмаками. Она могла думать лишь о том, что чем скорее окажется дома, тем больше времени проведет рядом с Наве. И совсем не слышала, что следом за ней едут пятеро из двенадцати рыцарей, живших на вершине Горы Спасения.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Аброн и Наве /MSF-2016/, Jina_Klelia&Светлая. Фестиваль "Весенняя регата". Завершен
Десять лет спустя, Монс-Секурус

Пейра неслышно ступал по лесной охотничьей тропе – снег сошел, открыв взору ковер прошлогодней листвы и травы, потемневшей за зиму и источавшей сладковато-пряный запах, какой бывает только в лесу у подножия Горы Спасения. Всадник придержал коня и замер сам, прислушиваясь. Словно бы сливаясь с тихим шепотом деревьев, он слышал звонкий щебет птиц, звук падающих капель по листве – дождь накануне задерживался на ветвях и долго еще опадал мелкими брызгами на землю. Он слышал шорох травы и шорох крыльев – птица слетела с ветки, та дернулась и еле слышно загудела… И весь лес ожил от этого звука. Крошечные синие цветы на полянке заставили улыбнуться – апрель пришел. Еще одна весна вне родного Брекильена, которого не суждено ему было увидеть, покуда не получит он свободы.
Хранитель Монс-Секуруса, рыцарь Наве не позволял себе оглядываться – жизнь его была жизнью настоящего и будущего, но не прошлого. Верил он и в свое предназначение – слова Великого Белинуса, услышанные им, когда он был еще юношей, о том, что ему суждено идти путем великого рыцаря, навсегда отпечатались в его душе. И он следовал по этому пути, как умел, насколько хватало сил.
Подул ветер, сбросив с его лица капюшон. Он с наслаждением вдохнул этот ветер, чувствуя, как наполняются его легкие восхитительным, неповторимым воздухом этих мест. Зеленоватые, как болотная вода, глаза его прикрылись темными ресницами. А каштановые волосы разметались по плечам. Черты лица, четкие, даже резкие, казались высеченными из белого камня, но вместе с тем была в них красота, что неподвластна времени. Такие лица остаются красивыми во всякую пору – и на заре юности, и в самом закате жизни.
Наве резко распахнул глаза и вгляделся куда-то в пространство. Теперь он уже не был частью этого леса. Теперь он был охотником. Через мгновение в руках его был арбалет. Через два по лесу просвистела стрела, пронзившая сердце косули, осторожно переступавшей через крошечную лужицу и склонившуюся к ней, чтобы напиться. Через три Наве спешился с Пейра и направился к своей добыче. Башмаки его из дорогой тонкой кожи мягко ступали по земле – влажной и рыхлой. Когда он дошел до тела животного, едва слышно сопевшего, но уже отходившего, избегал смотреть ему в глаза – он был суеверен. Всем известно: добыча, умирая, уводит охотника за собой, на темную сторону, из жизни – в смерть. Наве склонился над косулей и порывистым движением вынул из ее груди стрелу, и кровь хлынула на землю, орошая ее, давая ей напиться. Наве наскоро вытер тряпицей стрелу, очищая от алого на железе выкованную букву N.
- Тшшшш, - шепнул он косуле. А та резко подняла голову, словно пробудившись, и черным немигающим взглядом достала до самой его души. Пейра в стороне дико заржал. И в следующее мгновение по лесу разнесся страшный, зловещий рык.
Наве дернулся и оглянулся. И был повержен на землю вепрем, не успев даже вынуть кинжала из ножен. Грудь его пронзила острая боль, а свет в глазах погас. Света не было…
... лес уже давно волновался. Деревья стонали ветвями, шумели листьями, рассказывая Аброн, что снова их покой нарушил воин, утверждая собственной силой право на охоту ради охоты. Девушка вздохнула и продолжила выкапывать корешки инулы. Раньше надо бы ей их собрать. Да зима в этом году выдалась долгая, холодная, под снегом не добраться было. Снова и снова склонялась Аброн к земле, расчищала коренья, внимательно вглядывалась в них и, глубоко царапая ногтем, принюхивалась. Живой корешок отряхивала от земли, быстро промывала в ручье и складывала в суму.
Ужасный рык, разнесшийся между деревьями, заставил ее бросить свой занятие. Аброн прислушалась, проводила взглядом вскинувшихся в небо птиц и бросилась вверх по ручью. Оттуда доносилось тревожное ржание. Она бежала, как могла, быстро. Не замечая, что под ногами гибнут любимые пролески. Наконец, она оказалась на небольшой поляне, в земле которой смешалась кровь животного и человека. Косуля смотрела на девушку застывшим мертвым глазом. Рядом с ней лежал поверженный охотник со страшной раной в груди. К нему подбиралась коричневой лентой змея. Она высоко держала над землей свою голову с маленьким рогом на носу, устремленным к распростертому на земле телу. Аброн в пару шагов оказалась между воином и змеей и, глядя на гада немигающими глазами, тихо сказала:
- Уходи! Не твой он…
Змея замерла на короткий миг и тут же исчезла в прелой листве, не издав даже шороха.
Девушка присела рядом с охотником, приблизила свое лицо к его и прислушалась. Он дышал. Слабо, неровно, но она точно знала, что его можно спасти.
Аброн приложила свои холодные пальцы ко лбу воина.
Тот задышал вдруг шумно, с хрипом и странным бульканьем в груди и распахнул глаза, пылавшие жаром.
- Я смогу помочь тебе, - негромко сказала Аброн. – Но ты должен помочь мне. Мой домик рядом. Нам нужно добраться туда.
Она встала на колени и попыталась приподнять его за плечи. Но он, похоже, встать то ли не желал, то ли не мог. Он глядел на нее и пытался совладать с дыханием. Наконец, из груди его вырвалось едва слышное:
- Кто ты?
- Меня зовут Аброн, я живу здесь, в лесу. Но тебе лучше не говорить, не тратить силы, - и она снова попыталась приподнять его. – Тебе нужно подняться.
Он сцепил зубы и постарался подчиниться ее рукам. Смертельно побледнел, но у него получилось сесть.
- Где вепрь? – спросил он совсем слабым голосом.
Аброн села рядом на землю, подперев его своей спиной, давая ему короткую передышку.
- Не знаю, вепря не было, когда я пришла.
- Рана смертельная.
- Нет, я смогу вылечить твою рану. Но ты должен встать. Обопрись на меня.
- Не могу. Больно.
- Можешь! Ты должен. А тратишь силы на слова, - она глубоко вздохнула. – Слова – это занятие для женщины. Ты же воин!
- Конь… Пейра… - прошептал он. – Найти нужно.
Аброн кивнула. Серпан поможет.
- Нужно идти, - снова повторила она.
Он шумно выдохнул, сцепил зубы и, надавив рукой на ее плечо, стал медленно подниматься.
Домик, в котором жила Аброн, и вправду, был недалеко от того места, где она нашла раненого охотника. Но на несколько десятков шагов, которые им пришлось пройти, была потрачена вечность.
Когда, наконец, они добрались, девушка усадила воина на топчан, который служил ей кроватью, и без сил опустилась на пол.
- Серпан! – позвала она, прикрыв глаза.
В ответ раздалось негромкое шипение и тихий шорох.
- Инула! – требовательно донеслось из-за старого сундука.
- Перестань, не время сейчас, - она устало поднялась и прошла в угол, в котором стряпала себе еду и приготовляла разные снадобья. Развела огонь в очаге, поставила котел с водой и посмотрела в сторону сундука, за которым что-то сердито шуршало.
- Серпан, вылезай!
- Инула! – обиженно пискнул уж.
- Да не нужна тебе инула! - в сердцах воскликнула Аброн. - Я прошу тебя, вылезай. Найди коня, его зовут Пейра. Приведи его.
Уж показался из-за сундука, раскрыл, было, пасть, чтобы возразить что-то, увидал незнакомца на топчане и, вместо того, чтобы отвечать, отвратительным свистящим шепотом запричитал:
- Мало вам к людям ходить, так вы теперь их сюда приводите! Зачем? Зачем? Хотите, чтобы они раздавили меня своими ножищами? Чтобы выгнали прочь из вашего дома? Чтобы оторвали мне голову и выпили всю мою кровь? А у меня душа болит, моя госпожа! Или кишки… Не разберу никак!
Он торопливо подполз к ней и настойчиво рявкнул:
- Инула!
- Вот! – юная знахарка протянула ужу тоненький коричневатый корешок с сильным запахом, который достала из небольшого мешочка, одного из множества развешанных по всему домику. – Это излечит и твою душу, и твои кишки. А теперь живо отправляйся за конем! И без него не возвращайся!
Серпан чуть не прикусил ее пальцы, вцепившись в корень. И едва тот скрылся в его пасти, выпучил черные глазки и счастливо заурчал.
- Что-то человек у вас какой-то дохлый, - радостно объявил он, кивнув в сторону воина, и скрылся за дверью, даже не подозревая, что вместо инулы ему скормили валериану.
Воин лежал без сознания. Рана его продолжала кровоточить.
Это был не первый раненый, которому ей придется помочь. За годы, что девушка провела в чужом мире, она лечила разных людей от разных болезней. Дар этот был у нее всегда. И ей часто удавалось помочь тем, кто просил о помощи.
Движения Аброн были уверенными и ловкими. Срезать одежду, промыть рану, отжать сок нужной травы, приложить лечебную лепешку. А после ждать, просиживая рядом с ним ночь и день, меняя травы, смачивая губы отварами и прикладывая пальцы ко лбу, в надежде, что однажды он перестанет пылать.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Аброн и Наве /MSF-2016/, Jina_Klelia&Светлая. Фестиваль "Весенняя регата". Завершен
Х век, Брекильен

- Пусть твой сын Наве отнесет лампу на Гору Спасения. И вкруг себя соберет двенадцать воинов. Пусть берегут они ее до дня и часа, покуда придет за ней тот, кому она предназначена. И все воины будут увековечены в камне.
- Я не увижу более сына? – спросил Мастер.
- Не увидишь. Как я не вижу дочь свою.
- Ты сам виновен в том, что она не с тобой. Теперь хочешь отнять моего Наве?
- Я не отнимаю твоего Наве. Я указываю ему истинный путь, по которому суждено ступать великому рыцарю. Его предназначение выше и больше, чем можешь ты помыслить.
Мастер горестно посмотрел на каменный светильник, созданный им, потом перевел взгляд на Белинуса и тихо сказал:
- Я не увижу более сына…
- И я не вижу свою Аброн. Но будет день – они узреют друг друга. И любовь наших детей освободит силу камня и спасет наши души, Мастер. В мир придет тот, кто будет больше, сильнее нас. Потому что кровь его – свет и плоть человеческая.
- И что мне с того? Моя душа не ищет спасения. Я не враг Веррье.
- Но мне ты друг. Пролески вянут. Она почти пришла.
- Ты просишь большую жертву от меня, Белинус.
- Я отдал самое драгоценное, что есть у меня. Ровене не выйти из Межвременья. Там она увядает среди вечной весны, лишившись надежды. Аброн я никогда не видел и никогда не увижу – иначе Веррье найдет их по моему следу. Тебя я прошу отдать сына. Только в нем наше спасение. Даже когда не будет, кому из нас ступать по земле.
- Я прокляну тебя, Белинус! – воскликнул Мастер, не желая мириться с тем, что было ему неподвластно. – Твой грех, Белинус!
И с этим криком бросил несчастный старец каменную лампу, желая разбить ее о стену. Но Камень разбить было нельзя. Лампу, творение Мастера, разбить было нельзя.
И не было иного пути, как отпустить юного Наве в дорогу, благословляя каждый шаг его по земле.
И не было иного пути, как открыть дверь темному норманнскому воину, присланному Веррье в маленькую хижину в лесной чаще.
И не было иного пути, как перед самой гибелью своей простить того, под чьими ногами расцветали прекрасные пролески.
Но Белинус того не знал. Он лежал на мокрой, едва только пробившейся сквозь снег траве и глядел на синеву прекрасных цветов, которым он дал жизнь. В свой последний час он звал их по именам. Имен было всего лишь два. Ровена и Аброн. Те, что начинали увядать, были Ровеной. Те, что только расцветали, вопреки приближавшемуся дыханию Веррье, были Аброн. И знал он, что однажды встретится с ними там, куда заключен был отныне дух его, так и не доставшийся демонице.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Primièra сanso, Jina_Klelia&Светлая. Завершен
Октябрь 1185 года

Утро было сухим и теплым. Осень казалась удивительной в этих краях. В Брабанте уже в сентябре становилось холодно и сыро. Но здесь, совсем немного южнее, даже небо было другим, что уж говорить о земле.
Теперь Ее Светлость полюбила гулять. Она часто уходила вглубь сада, который по осени становился особенно красив, восхищая своими яркими красками. Катрин же не замечала ничего вокруг себя и лишь надеялась, что здесь никого не встретит. Ее ожидает замужество. Или монастырь. И Катрин не знала, что страшнее. Будущее неотвратимо приближалось, наваливаясь на нее всей тяжестью грядущих перемен. И как прекрасен был этот осенний сад, который не знал горечи утрат и безнадежности. И деревья эти, увядая, все так же прекрасны и полны светом.
Неожиданно за спиной ее раздался знакомый бархатистый голос:
- Пожалуй, эта красота сравнима только с вашей, но ваша вечна, как вечны льды в горах.
И в следующее мгновение ее плечи сжали сильные его руки, разворачивая ее к себе лицом. И губы ее в горячем, злом, жестоком поцелуе смял рот трубадура.
Катрин забилась в его руках, чтобы разорвать объятия, которые отнимали ее волю и заставляли желать большего. И вырвавшись, она отшатнулась от него, едва дыша от борьбы и своих недостойных мечтаний.
- Это становится невыносимым, Серж. Вы вынуждаете меня отказать вам от места и оказаться непочтительной к доброй памяти герцога.
- Откажите, - пытаясь сдержать бой сердца, хрипло проговорил трубадур. – Откажите! Я приму ваш отказ. Но этим вы не вытравите меня из своего сердца!
- Мое сердце – не ваша забота, – равнодушно сказала Ее Светлость.
Серж только улыбнулся, но даже в улыбке его было столько злости и отчаяния, сколько прежде он никогда не обнаруживал.
- Куда уж презренному слуге, осмелившемуся полюбить, не имея на то права. Простолюдинам чувства не полагаются.
- Отчего же? Слуге должно любить свою госпожу, - Катрин улыбнулась ему в ответ, холодно и безразлично. – Я вам того не запрещаю. Но вести вы себя должны сообразно вашему положению.
- Славный урок вы мне преподали, - рассмеялся он, скрестив на груди руки – до боли вцепившись пальцами в ткань одежды. – Любить тогда, когда велят. И так, как велят. И не сметь помышлять о большем. И лишь по вашему приказанию писать, петь, посещать вашу спальню или… дышать. Потому что дышать разным с вами воздухом я не могу.
Она смотрела прямо ему в глаза.
- Серж! Вы вольны делать все, что пожелаете. Вы привыкли быть свободным, а прихоть герцога привязала вас ко мне. Но я не стану настаивать, чтобы вы и дальше оставались моим трубадуром, коль то вам неугодно, и я не вдохновляю вас. Мне говорили, что вы лучший поэт королевства, - усмехнулась Катрин, - но ваши канцоны вовсе не радуют меня.
На мгновение стало тихо. Слышны были лишь голоса ворон, каркающих среди крон и шумящих крыльями. Но молчание, установившееся меж ними, птицы не нарушали. Он долгим взглядом изучал богато одетую маленькую женщину перед собой и не верил, что в этих тонких с голубыми венками, проступающими через белоснежную кожу, ладонях бьется, будто та ворона в небе, его сердце, которое не имело в действительности никакой свободы. Откуда в ней… той, чьи огненные волосы разметались на подушке, когда она без сил откинула на нее голову, ожидая его поцелуев и его прикосновений… откуда в ней столько холода? Неужели это одна и та же женщина? И какая из них истинная?
- Не радуют? – наконец, спросил он. – Как жаль… Я в них писал свою душу.
- Так попробуйте писать в них что-то другое! – Ее Светлость пожала плечами. – Ваша дерзость досаждает мне. И я была бы вам крайне признательна, если бы вы перестали преследовать меня. Я позову вас, коль вы мне понадобитесь.
- Итак, я скверный поэт, я дерзок и навязчив. Что-то еще? Или мне усвоить только это?
- Вам недостаточно?
- Недостаточно! – сердито бросил он. – Я полагаю, герцога в вашей постели я также заменить не сумел, коли дверь вашей опочивальни для меня закрыта?
И тут же замолчал, понимая, что зашел слишком далеко.
Бледность разлилась по лицу Катрин, но она продолжала высоко держать голову. Слова Сержа всколыхнули воспоминания, которые она особенно желала забыть – ночь перед турниром. И вновь перед ее глазами серебрился спасительный лунный луч. Герцогиня стояла, сдерживая вернувшуюся боль, не в силах сдвинуться с места, не в силах дышать.
- Подите вон!- выдохнула она, когда смогла, наконец, произнести хоть слово.
Не менее бледный, он бросился к ней, но замер, так и не осмелившись приблизиться.
- Катрин, я… - прошептал Серж, будто молил ее о прощении, даже не успев осознать, что второй раз в жизни после ее падения с лошади назвал герцогиню по имени.
- Ваша Светлость! Ваша Светлость! – донеслось до них с тропинки, по которой бежала, придерживая юбки Агас, а за ней мчался незнакомый молоденький парнишка, видимо, только с дороги. – Ваша Светлость! Гонец из Демонтани прибыл!
Они добежали до герцогини и трубадура, и оба одновременно поклонились, едва не столкнувшись плечами. Серж только усмехнулся, глядя на это зрелище. Что ж, теперь она принимает гонцов из Демонтани. Она герцогиня и единственная госпожа Жуайеза. И кто он такой, чтобы рушить жизнь, которую она для себя выбрала? Это у него никакого выбора не было, кроме как любить ее.
- Вы отпускаете меня, Ваша Светлость? - поклонившись ровно так же, как поклонились Агас и гонец, и явно забавляясь происходящим, спросил Серж.
- Ступайте, - уже спокойно ответила Катрин, - я вас не держу.
И повернулась к Агас и гонцу, не желая видеть того, как он уходит. Он же бросился прочь, не оглядываясь. И не подозревая о том, что в это самое время другой гонец мчится из Конфьяна с вестью для него.
Впрочем, послание короля Ее Светлости герцогине оказалось не менее судьбоносным.

«Мадам!
Выражаю надежду, что мое письмо найдет Вас в душевном покое и добром здравии.
Зная о смерти герцога де Жуайеза, и будучи наслышан о Вашей глубокой скорби по нему, я все же взял на себя смелость предложить Вам сочетаться со мной браком. Этот союз станет взаимовыгодным для нас двоих. Не стану скрывать, что интересуют меня земли Жуайеза, получив которые во владение, я смогу укрепить свое право на трон Фореблё. Вы же станете королевой Демонтаньской, что, поверьте, весьма завидная участь для одинокой вдовы. Женщине не должно оставаться одной.
В знак твердости своих намерений и как символ нежных чувств, кои должен испытывать будущий муж к своей нареченной, посылаю Вам фамильный рубиновый перстень.
Прошу Вас обдумать мое предложение и дать мне незамедлительный ответ.
Мишель І де Наве, король Демонтаньский».


Катрин убрала в сторону свиток с посланием короля, улыбнувшись, что не содержало оно ни излияний чувств, ни восторгов о красоте или уме герцогини. Простыми словами ей было сделано деловое предложение. Сделано ко времени, и более удачный момент для этого письма сложно представить. Как еще могла избавиться она от Салета? Перед глазами стоял образ, что она когда-то примерила на неизвестного ей родственника, желавшего получить Жуайез. И ее. Старый, отвратительный, жестокий. Несомненно, еще хуже герцога Робера… Какие еще могут быть у него родственники?
Герцогиня де Жуайез долго вертела в руках перстень с большим рубином, присланный Мишелем де Наве, уныло рассматривая, как кровью переливаются его кривые грани. И с ужасом понимала, что так же теперь всегда будет кровоточить ее сердце, которое принадлежит Сержу Скрибу. И которое будет до последних дней знать, что он любит ее.
Единственный человек во всем свете, который любит ее.
Никто и никогда не любил ее.
Никто и никогда.
Для отца она была обузой, которая по злому умыслу графини дю Вириль не родилась мальчиком. Герцог де Жуайез видел в ней подходящую мать для своих наследников, которых желал получить любой ценой. Король Демонтаньский нуждался в расширении земель и получении Фореблё.
И только трубадур любит ее.
Только трубадур…
Герцогиня де Жуайез снова взглянула на ровные строчки письма, написанные твердым почерком. Король Мишель был единственной возможностью избежать монастыря. И избавиться от недостойной ее положения слабости.
Катрин, решительно надев на палец кольцо, написала де Наве немедленный ответ.
Письмо было кратким: «Я согласна».
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Primièra сanso, Jina_Klelia&Светлая. Завершен
Август 1185 года

- Я вот думаю, Ваша Светлость, решится Жером или не решится… Свадьбу бы сыграть хорошо в сентябре. Но это я себе эдак мечтаю, а он даже не думал еще сговариваться с моим отцом. А если тот откажет? Ведь Жером ему никогда не нравился. Матушка и вовсе говорит, что он слишком красив для мужа. А что же делать мне, Ваша Светлость, коли я красивого полюбила? Нравятся мне красивые. А ведь он еще и конюший! Все девки у нас на него заглядываются. Вы уж простите, Ваша Светлость, я знаю, черная у меня душа… Но не могу я не радоваться тому, что вы теперь одна нам госпожой. Хоть перед свадьбой могу быть спокойна, что попаду к Жерому непорченая. А то ведь при Его Светлости как было… Придет крестьянин в жены кого просить, а Его Светлость сперва сам девку пробует. Прямо после венчания! Вместо мужа! Хоть он при Клодетт и остепенился немного, а все же свадеб не пропускал. Так что, если сподобится Жером, вот ему радость перепадет! Да и мне эдак проще будет. Я ведь только Жерома целовала, других мужчин – никогда не доводилось, к счастью. Вдруг бы чего не так сделала. А Жером едва ли останется недовольным, его я знаю. И если он таки сговорится с отцом, да еще и отец разрешит, то в сентябре венчаться – самое лучшее дело. К тому времени урожай уберут как раз. Коли, конечно, Скриб Бертрана из замка не выгонит – кто ж тогда за сбором урожая проследит, не трубадур же! Иначе совсем дело станет. Вы только вообразите себе, Ваша Светлость! Серж наш уверяет, что месье Бертран слишком рано затеял сбор яблок в западных садах. Дескать, те еще недостаточно налились. Так мы их каждый год в начале августа убираем. И что, что они зеленые? А вдруг сгниют, если их позже снять. А Скриб говорит, никуда не годится! Говорит, в них тогда сахару больше нужно, а это, дескать, нехорошо. Лучше ждать, покуда сами дозреют. А из-за сена на прошлой неделе они с месье Бертраном так кричали, так кричали! Вы только подумайте, месье Бертран вздумал его аббатам Вайссенкройца продавать за сущие гроши. Дело-то богоугодное. А Скриб ему на это…
- Скриб? – отозвалась Катрин, пропустив почти все, о чем болтала Агас, но вдруг услышав, что служанка говорит о трубадуре. – Скриб в замке?
Ее Светлость много дней ничего не знала о нем. Она видела Сержа на похоронах герцога, безотрывно глядя на него из-под своей вуали. И после думала, что он уехал. В замке всегда было тихо. Никто не пел и не играл.
- А где ему быть-то? – удивилась Агас. – Герцог умер, граф дю Марто уехал в свой Париж. А Скриб остался. Вот ведь радость нашим девкам! Очень уж песни его любят, дурынды!
- Так пусть бы и пел. Девкам, - проворчала герцогиня. – И что же Бертран, слушает его?
- Все знают, что Скриб был любимцем Его Светлости. Герцог едва ли собственного сына воспитал бы лучше. Вот и слушают.
- Скриб слишком много себе позволяет. Он не сын герцогу.
Агас кивнула и посмотрела в окно.
- Не сын… - соглашаясь, сказала она, - но мог бы украсить своими канцонами пусть и королевский двор. Иначе герцог ни за что не выпроваживал его в Париж.
- Теперь, вероятно, он не собирается уезжать, коль так рьяно принялся за управление? – усмехнулась Катрин.
- Ну, вы ведь не выходите… а месье Бертран… - Агас замолчала, перевела взгляд на Ее Светлость и, наконец, решилась, - а месье Бертран и при Его Светлости подворовывал, но тот глаза закрывал, покуда в меру. А теперь ведь за мерой следить надо.
- И трубадур решил, что именно он и будет следить за этой мерой? Почему меня не спросили?
- Боялись потревожить вас.
- Вот как ты это называешь? – Катрин скривила губы. – Ступай. Оставь меня пока.
Агас почтительно поклонилась и поспешила покинуть Ее Светлость. Она за это время успела хорошо усвоить, что если герцогиня в добром расположении духа, то может вести себя почти дружески, хотя и не без приличествующего ее титулу высокомерия. Но если ее что-то разозлило, то лучше на глаза ей не попадаться. Особенно в последнее время – после смерти Его Светлости.
Из зеркала на Катрин равнодушными глазами смотрела худая женщина с рыжей косой. Раны на лице теперь все зажили, и только одно ярко-красное пятно от долго незаживающей ссадины было заметно на лбу. К счастью, его можно было скрыть под покрывалом. Но герцогиня не спешила покидать свою комнату, в которой она провела все дни после гибели де Жуайеза. Ей казалось, что и это – малое наказание за ее вину. За то, что из-за нее погиб герцог. Катрин помыслила, как было бы хорошо, если б его не стало, потому что посмела мечтать о другом мужчине.
Но пришла пора прекратить свое добровольное затворничество, коль Серж Скриб решил, что отныне он хозяин в ее замке. Ее Светлость живо надела на голову вимпл и, распахнув дверь из своей комнаты, споткнулась на пороге о вытянутые ноги… расчетливого трубадура.
Он тут же придержал ее за талию и поспешил встать. Затем, чтобы немедленно вглядеться в нее – этот первый взгляд он позволил себе. Черты ее заострились. Кажется, она еще сильнее похудела. Но лицо не казалось болезненным. Не было в нем того, чего он более всего опасался – тени безумия, отчаяния или болезни.
- Вы вышли, - только и сказал Серж.
Герцогиня отступила назад и удивленно приподняла брови.
- Вы бы предпочли, чтобы я продолжала оставаться в своей комнате?
Уголки его губ поползли вверх. Ему очень хотелось немедленно сжать ее в объятиях, но этого делать было нельзя. Потому что она всенепременно влепит ему очередную оплеуху. Или обдаст холодом. За эти долгие недели, что не видел ее, Скриб научился мириться с той мыслью, что для нее он никто, всего лишь трубадур, чуть лучше прислуги, но все-таки прислуга. И это принять было тем проще, что все его страхи были связаны с тем, что происходит с ней в ее опочивальне. Она оплакивала герцога, предпочитая скорбеть в одиночестве. И, видя, как затянулось ее затворничество, он все более ясно понимал, как дорог был ей супруг. Что ж, это было правильно. Неправильно было красть ее поцелуи тогда, когда жив был герцог Робер. Теперь же срывать их с ее уст казалось кощунством.
Серж тоже отступил на шаг и, почтительно склонившись, сказал:
- Счастлив видеть вас в добром здравии, Ваша Светлость.
- Так ли это?
Катрин некоторое время смотрела на его улыбку. Ему смешно! Это задело в ней что-то дремавшее все эти дни, когда она из последних сил старалась не думать о нем. И вот теперь именно он оказался первым, кого она встретила по выходу из своей комнаты. И он веселится.
- Я слышала, вы взяли на себя распоряжение Жуайезом? – сердито сказала Ее Светлость.
- Я бы не посмел. Я лишь дал месье Бертрану несколько советов.
- Но вы это сделали, не испросив разрешения.
Вся ее злость на него неожиданно испарилась. И опасаясь, что он это поймет, упрямо проговорила:
- Его Светлость позволял вам слишком многое, и вы решили, что вам все дозволено.
Скриб удивленно приподнял одну бровь. Ее раздражение выглядело так… странно теперь.
- Вы недовольны мною? Меньше всего на свете я хотел огорчить вас.
- Но, между тем, огорчили. В этом доме у вас иные обязанности, и раздавать советы к ним не относится, - продолжала ворчать Катрин, старательно отводя взгляд.
Трубадур только усмехнулся.
- Я полагаю, что мои обязанности те же, что и при жизни Его Светлости? Беда лишь в том, что, покуда у нас траур, я не мог нарушать его своим пением. Иных распоряжений мне не поступало. А мой деятельный ум не может оставаться в праздности.
- Иных распоряжений и не будет, - вздохнула герцогиня Катрин. – Коль вы решили не покидать Жуайез, то и ваша жизнь не изменится. Думаю, хотя герцог и желал отправить вас в Париж, он был бы не против того, что вы остались в замке трубадуром.
- Значит ли это, что вы позволяете мне сей же час бежать за дульцимером и устроиться под вашим балконом, чтобы исполнить новую канцону? – осведомился он самым серьезным тоном, но в серых его глазах цветными искрами играл смех. – Я их много написал за эти недели. Увы, достойных слушателей не было.
Катрин молчала. Она желала слышать его песни, но отпустить его сейчас от себя, даже ненадолго, она не могла. Не хотела. Она столько дней не видела Сержа! Взглянув на него, она слабо улыбнулась ему. И он вновь почувствовал отчаянно колотящееся сердце где-то у самого горла. Он так редко видел ее улыбки. И еще реже они были обращены к нему. И знал, что навсегда запомнит, что эта ее первая улыбка после недель затворничества, в самом деле, только его.
- И я умоляю вас, моя госпожа, не вздумайте позволять месье Бертрану собирать яблоки в западном саду раньше начала сентября, - низким, чуть хриплым голосом проговорил он, чувствуя, что и сам улыбается. – Это не тот сорт, который убирают в августе.
- Хорошо, не позволю. Кажется, вы еще поспорили с ним из-за сена? В сене вы так же разбираетесь, как и в яблоках?
- Нет. Но я разбираюсь в дураках. А аббаты Вайссенкройца определенно держат месье Бертрана за дурака.
- Вы слишком строги для трубадура, - улыбнулась чуть шире Ее Светлость.
- Пожалуй, это единственный мой недостаток, мадам.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Primièra сanso, Jina_Klelia&Светлая. Завершен
Июнь 1185 года

Его Светлость герцог Робер де Жуайез хмуро смотрел на своего воспитанника. Нет, он не был сердит. Когда он сердился, то обыкновенно напивался в одиночку. А хмурость была обыкновенным выражением его сурового лица. Меж темных густых бровей его пролегла глубокая складка. Он страдал от жары – в комнате, несмотря на лето, было жарко натоплено. И лоб его поблескивал от пота.
- А теперь, Серж, отвечай, что у тебя с Катрин?
Серж ровно посмотрел на своего покровителя, но в душе и наполовину не был так спокоен, как пытался показать.
Ничего не было! Ничего! Дни шли за днями, а он сходил с ума от одной мысли, что он для нее никто, пустое место, жалкий слуга. И вместе с тем, не желал раскрывать ей глаза на свое происхождение. Впрочем, какой был в том смысл? Он и оставался слугой, учившим ее ездить верхом. Они держались друг с другом, как то и полагается госпоже и простолюдину, она – холодно, он – почтительно. И все. Он не допускал даже мысли о том, чтобы мечтать о большем. Просто смотрел на нее со стороны. И когда засыпал, видел ее во сне. Она была женой человека, который дал ему дом, который научил его всему, что он знает, который стал истинным благодетелем. И любить ее не братской любовью было преступлением. И вместе с тем, едва он понял, что это любовь, он словно бы нашел покой – хотя бы в том, что теперь он мог принять эту любовь всей своей душою.
Скриб заставил себя улыбнуться и тихо сказал:
- Ее Светлость делает успехи в наших занятиях. Не такие скорые, как вам бы желалось, но она делает все, чтобы вы были довольны.
- Делает все, чтобы я был доволен… - повторил герцог и мрачно посмотрел в окно. Несколько минут он молчал. После вернулся к воспитаннику и сказал: - Я говорю о дочери мельника, Серж. Не разыгрывай из себя олуха. Что у тебя с Катрин-мельничихой?
Трубадур незаметно перевел дыхание и беззаботно рассмеялся:
- Исключительно интерес в изготовлении муки. Ведь без муки не испечешь хлеба!
Брови герцога удивленно взмыли вверх, ко лбу. Но бури не разразилось. Напротив, уже через мгновение в комнате звучал его громогласный смех.
- Тебя бы стоило наказать за твой острый язык! – заявил он. – Но я не стану этого делать – люблю тебя и не знаю, за что.
- Быть может, за то, что заменили мне отца, и за то, что я люблю вас в благодарность?
- Быть может, - задумался герцог. – Вот что, Серж… Коли я заменил тебе отца, то только мне и дозволено говорить тебе о таких вещах… Катрин с мельницы – девушка красивая, неглупая. Но она тебе не пара. Ты должен помнить, кто ты. Ни на минуту не забывать. Она всего лишь красивая мельничиха. Ты – потомок владельцев Конфьяна, ты сын маркиза. В тебе течет кровь рыцарей, которые всегда были опорой трону. И с Катрин у тебя ничего быть не может.
Серж криво усмехнулся. С Катрин-мельничихой ничего и не было. Давно. И она не слишком горевала по этому поводу. Но коли до герцога дошли слухи…
- Что же, дочь мельника любви не достойна?
- Дочь мельника должна быть счастлива уж тем, что ее ты взял в свою постель. Все прочие чувства ей не положены. А ты… люби, сколько вздумается, но и о том, что она тебе не пара, не забывай.
Герцог, довольный своей речью, встал и подошел к окну.
- Я надеюсь, ты, Серж де Конфьян, достаточно понятлив, чтобы мне не приходилось возвращаться к этому разговору?
- Вам не придется возвращаться к этому разговору, - ответил трубадур, проследив взглядом туда, за окно, в которое смотрел герцог Робер. Удивительно зеленый был день. Солнечный, освещавший изумрудные луга и леса далеко на горизонте. Скользивший золотым светом по домикам деревеньки Жуайеза.
И в этой самой деревеньке жила и пекарша Клодетт, и мельничиха Катрин… И десятки женщин, которые «должны быть счастливы уж тем, что их взяли в свою постель». От этой мысли во рту сделалось сухо. Кто он? Слуга? Знатный господин? Нищий, не имеющий дома и не имеющий своего настоящего имени. Едва ли он заслуживает любви больше, чем те, о ком говорил герцог. Себя не обманешь. Он никто. И даже Его Светлость Робер де Жуайез в действительности не его любит, а то, что вложил в него.
- Вот и славно, - сказал герцог. – Теперь мне нужно переговорить с тобой о деле. Ты знаешь дю Марто?
Серж только кивнул. Граф дю Марто был ближайшим другом Филиппа Кривого, короля Франции. Кто не слыхал этого имени!
- Так вот дю Марто прислал мне весть о том, что в это лето он прибудет в Демонтань. Я желаю показать тебя ему. И вместе с ним отправить в Париж, в услужение королю франков.
- И что мне делать при дворе? – засмеялся Серж, не веря тому, о чем говорит ему покровитель.
- Для начала услаждать слух короля. Ты лучший трубадур Демонтани. А если ты умен так же, как сладкоголос, то и в Париже сумеешь обеспечить себе прекрасную будущность.
- Вы отсылаете меня от себя?
- Болван! – рявкнул Его Светлость. – Я желаю тебе лучшей судьбы, чем прозябать в провинциях Демонтани. Нет крепче науки, чем жизнь при французском дворе. Не в поход же тебя отправлять! Коли там чего добьешься, будешь мне благодарен. Коли нет – пеняй на себя. Все, что я мог, я сделал.
Серж вскочил с кресла и устремился к окну, где по-прежнему стоял герцог Робер.
- Но отчего бы мне не отправиться к Его Величеству королю Мишелю, если так уж важно для вас, чтобы я состоял при дворе? Король примет меня по старой дружбе наших семей.
- Нет! – отрезал герцог. – Какой же ты еще мальчишка, Конфьян! Дю Марто поведал мне о том, что Его Величество король Филипп намерен предъявить свои права на трон Фореблё. На мой трон Фореблё! А это кусок лакомый. Коли будет война с королем Мишелем и прочими наследниками, ты в Париже мне больше пригодишься, чем здесь. А ежели все сложится наилучшим для тебя образом, то и обо мне не позабудешь. И тогда мы сможем заключить с королем Филиппом военный союз, чтобы после разделить эти земли. Половина – лучше, чем ничего.
Серж коротко кивнул, чувствуя, что герцог толкает его на нечто… нечто недопустимое для отпрыска славного рода де Конфьянов. Потому что те из поколения в поколение служили демонтаньским королям де Наве.
- Вы ведь сами говорили, что мой род всегда был опорой трону, - выдохнул он.
- Ну я же не говорил, какому трону! – закатил глаза герцог. – Серж, я сказал, что ты отправишься с дю Марто в Париж. И это будет так.
- Как вам будет угодно, Ваша Светлость! – ответил Серж, поклонился и бросился прочь, чувствуя, как в душе его закипает ярость, какой никогда в нем не было, когда речь заходила о герцоге де Жуайезе.

По полу медленно двигался солнечный луч, все ближе подбирающийся к подолу котта герцогини де Жуайез. Катрин улыбнулась ему и разве что не показала язык. А после скинула туфли и поставила свои босые ноги на нагретые лучом камни пола, почувствовав, что стало чуть теплее. И снова склонилась над своим рукоделием. Она вышивала себе новое покрывало. Выкрашенную в синий цвет тонкую мягкую шерсть из Демонтани герцогиня расшивала затейливыми цветочными узорами своими самыми любимыми нитями.
- Агас! – окликнула она служанку, которая уже некоторое время копошилась у сундука. – Подай мне серебряную нить.
Агас, ткавшая здесь же, в этой комнате, полотно, встала и подошла к ларцу с нитями. Вынув моток, она подошла к Ее Светлости и протянула его ей. Нити в мотке были изумрудно-зеленого цвета.
- Вот, Ваша Светлость, - сказала она, склонившись.
Удивленно посмотрев на нитки в ее руках, Катрин перевела не менее удивленный взгляд на лицо своей служанки. За эти несколько месяцев герцогиня научилась различать ее настроение и теперь ясно видела, что Агас чем-то расстроена. И очень сильно.
- У тебя что-то случилось? – спросила Ее Светлость. – Неужели Жером тебя обидел?
- Да если бы, госпожа! – воскликнула Агас и шмыгнула носом. В глазах ее сразу заблестели слезы. – Жером меня любит. Жером в жизни не обидит меня.
Катрин тихонько вскрикнула, уколов иголкой палец, и закусила его на мгновение зубами.
- Не реви! – бросила она служанке. – Рассказывай, что произошло.
- Сегодня говорила я с кухаркой, а та говорила с мельничихой, а мельничихе пекарша сказала, что Скриба Его Светлость из Жуайеза отсылает! – горько сказала служанка, и губы ее скривились, как у ребенка, который собирается заплакать.
Лицо герцогини стало похоже на маску. Она сосредоточенно сделала несколько стежков и, не поднимая глаз, спросила:
- Куда?
- В Париж! Кабы в Демонтань, так хоть близко! А то в Париж!
- В Париж, - эхом отозвалась Катрин. – Но… зачем?!
Служанка по глупой своей привычке тотчас подсела к герцогине. И тихо, почти шепотом, заговорила:
- На июльский турнир прибудет граф дю Марто, посланник короля франков. И наш трубадур пойдет к нему в услужение! Вообразите, Его Светлости вздумалось, что Серж Скриб должен петь при французском дворе!
Катрин подняла голову и посмотрела прямо на Агас.
- Граф дю Марто? Ты уверена?
- Да кто ж не знает графа дю Марто?! – разревелась-таки Агас. – Его именем в деревнях детей пугают! Говорят, он однажды на рыцарском турнире восьмерых в мясо порубил! А еще говорят, он кровь своих жен пьет – коли слово поперек сказала, так режет им вены и пьет! А еще говорят, он…
Агас запнулась и покраснела.
- Кто ж не знает графа дю Марто, - ровно проговорила герцогиня и поднялась. – Найди мне мои нити. Серебряные, - и с этими словами она покинула комнату.

- И знаешь ли, Жером, - разглагольствовал трубадур, глядя, как юноша старательно вычищает стойло в конюшне, - я полагаю, что худшее, что может случиться, это если герцог рассорится с королем Мишелем из-за моей персоны. Но это столь нелепо, что самое неприятное, что мне грозит, это если Его Светлость не сумеет простить меня. Но то моя забота.
- И зачем тебе это нужно, Скриб? – удивился Жером, разогнувшись. – Обязательно тебе надо идти против чьей-то воли. Не умеешь ты жить спокойно, ей-богу!
- Я не хочу идти против чьей-то воли. Я иду за моего короля! – просто ответил Серж и уныло посмотрел на Игниса. В конце концов, в нем тоже была воля. Его собственная воля, пусть трубадура, а не маркиза. Но отчего-то все в жизни решалось за него. Сперва отец, решив, что младший сын ему не нужен под боком, дабы не мешать воспитывать наследника, отправил его в монастырь, нисколько не озаботившись тем, что мальчику служенье церкви было не по сердцу, но прикрываясь традицией рода. После святые братья вдалбливали ему в голову богоугодные науки. И, наконец, герцог, который его приютил и воспитал лишь затем, чтобы теперь использовать для своей выгоды.
- Королям все равно, - отмахнулся Жером. – Хоть Агас и ревет третий день, но и она говорит, что тебе следует покориться.
- Ни за что! – рявкнул Серж. И тут же заржал Игнис. Серж подошел к нему и потрепал его гриву. – Ну что ты, мальчик? Пойдем служить королю Демонтаньскому? На кой черт сдался нам этот дю Марто?
Жером шумно вздохнул, бросил лопату возле стойла и сказал:
- Ну, как знаешь, Скриб. Мы-то тебя не выдадим. Но все это плохо закончится, ей-богу. Побудешь здесь, я за водой схожу?
- Ступай, ступай, - отозвался Скриб, продолжая возиться с Игнисом.
Жером торопливо покинул конюшню, и, глядя ему вслед в маленькое окошко в стене, Серж вдруг увидел спешившую к этой самой конюшне герцогиню! Он вздрогнул, оглянулся по сторонам. Сегодня учиться верховой езде они не собирались. К чему ей быть здесь? Шальная мысль мелькнула в голове трубадура. И уже в следующее мгновение, когда Ее Светлость вошла в конюшню, Серж, закатив рукава, с лопатой в руках, старательно скидывал в кучу навоз из стойла.
Приложив к лицу платок, надушенный розовой водой, Ее Светлость приблизилась к стойлу, которое чистил трубадур.
- Для вас не нашлось иной работы, кроме… этого?
Серж разогнулся и широко улыбнулся. Потом вновь склонился – на этот раз приветствуя герцогиню.
- Мои таланты, мадам, оценены по достоинству! Закончу с этим, найдется что-нибудь еще. Вы здесь какими судьбами? Соскучились по Тандресс?
- Я искала вас, - поморщилась Катрин.
Серж удивленно приподнял бровь.
- Вот как… - пробормотал он, не зная толком, что сказать, потом словно очнулся и снова, будто полудурок, подобострастно поклонился. – Я к вашим услугам, госпожа! Чего желаете? Спеть? Сплясать? Или на лошадке покататься? Как видите, я многое могу.
Изумленно взглянув на него, герцогиня де Жуайез проговорила:
- Не могли бы мы выйти отсюда? Хотя бы в сад…
- Разумеется, самое время нарвать керасундских плодов на стол Вашей Светлости, - проворчал Серж и поставил лопату возле стойла. Потом посмотрел на нее и быстро пошел прочь из конюшни, прекрасно понимая, что вел себя отвратительно.
Некоторое время они молча бродили по саду. Ее Светлость не знала с чего ей начать этот разговор…
- Я узнала, что мой супруг собирается отослать вас, - наконец сказала Катрин, остановившись у старой раскидистой черешни.
- Вам-то что? Вы станете тосковать по моим канцонам? – резко спросил Серж.
Оставив без ответа его выпад, герцогиня продолжила:
- Не соглашайтесь! Граф дю Марто – ужасный человек.
Это имя не раз звучало в Брабанте. И если младшие дю Вирили лишь посмеивались, то старый граф изрыгал самые страшные проклятия, едва заслышав его.
Скриб посмотрел прямо и открыто в ее глаза и замер, не веря себе.
- И что же в нем такого ужасного, мадам?
- О нем рассказывают страшные вещи, - Катрин отвела взгляд. – Он жестокий, бессердечный человек, погубивший множество жизней. И еще он содомит!
Трубадур опешил, чувствуя, как невольно отваливается челюсть. Брови его поползли вверх, а в глазах читалось совершенное недоумение. Если бы она смотрела на него в этот момент, то видела бы весьма потешную картину.
- Кто, мадам? – решив, что ему послышалось, спросил Серж.
- Содомит, - повторила Ее Светлость и посмотрела на Сержа. – Мой отец, граф дю Вириль, говорил, что даже смертная казнь была бы для него слишком легким наказанием.
- Потому что он… содомит?
- И поэтому тоже, - отмахнулась Катрин. – Поезжайте лучше к королю Демонтаньскому.
- Вы полагаете, что при дворе короля Демонтаньского нет… содомитов?
- Откуда мне знать, кто там есть? Я там не бывала, - возмутилась герцогиня.
Серж коротко усмехнулся, скрестил руки на груди, прислонившись спиной к стволу дерева, и прищурился.
- Но демонтаньские содомиты пугают вас меньше французских, - рассмеялся он. – Вы полагаете, это именно то, что мне угрожает? Стать жертвой какого-то благородного рыцаря с… с необычными… наклонностями?
Катрин смотрела на Сержа, широко раскрыв глаза и не понимая, о чем он говорит. Она злилась на себя, что не сдержалась из опасений за него, и затеяла эту глупую беседу. Все же порой она бывала совершеннейшей уткой.
- Надеюсь, вам ничего не угрожает ни в Париже, ни в Демонтани, - равнодушно произнесла герцогиня. – Теперь вы можете вернуться в конюшню, а после ехать, куда вам велит Его Светлость.
Вдруг ему стало легче дышать. От забавной мысли, промелькнувшей в голове. Она не знала, совершенно не знала, о чем говорит. Тем более, говорит с ним! С тем, кого полагает слугой в этом доме. Иначе… иначе ее опасения попросту не прозвучали бы!
- И все-таки… вы беспокоились обо мне! – весело сказал он, желая только одного – расцеловать ее в эту минуту. И отдавая себе отчет в том, что это будет самым глупым, что он мог бы сделать.
Катрин вздрогнула. Она зашла слишком далеко. Голос ее стал холодным, а взгляд надменным. Ее Светлость отступила на шаг от трубадура.
- Я беспокоилась о вас так же, как беспокоилась бы о любом своем слуге. Но ваши покровители меня мало заботят. Поступайте, как знаете.
- И все же, я ценю ваш совет, - живо отозвался Серж, сделав шаг к ней. – Мне не так много их давали в жизни, но все больше указывали, как должно поступить. И я не смею разбрасываться таким богатством.
- Вам и должно ценить советы вашей госпожи.
Он снова шагнул, оказавшись еще ближе, почти касаясь ее. Склонился к ее лицу, глаза в глаза, и глухо проговорил:
- Я жалею лишь о том, что, уехав, не смогу радовать вас своими канцонами, мадам.
- Мы пригласим другого трубадура, - бесцветно проговорила она, не отводя глаз.
- Я буду счастлив за вас и несчастен за себя, что кто-то сумеет меня заменить, - прошептал Серж прежде, чем найти ее уста. За одно мгновение до того, как они соединились, он замер, словно бы спрашивая разрешения, но, не в силах ожидать ответа, нежно прикоснулся к уголку ее губ, потом скользнул по нижней губе и снова замер, все-таки ожидая.
За это мгновение в голове герцогини промчался вихрь мыслей и чувств. Он не смеет! Губы ее дрогнули. Он не смеет… Откинув голову назад, она защитилась ладонью и с силой оттолкнула его лицо от себя.
- Вы не смеете! – гневно проговорила Катрин низким, чужим голосом. – Вы всего лишь слуга, которого герцог приблизил к себе. И так вы платите ему? Неподобающим поведением с его супругой?
Все еще пылая… и одновременно зная, что едва она уйдет, снова навалится страшный холод, которого он не испытывал никогда до того дня, как увидел ее впервые на пороге Жуайезского замка, Серж отступил на шаг, уже сейчас осознавая, как велико теперь расстояние между ними. Но глаз своих от ее глаз он оторвать не мог. И сердце свое от ее ледяного сердца он оторвать не мог тоже.
- Этого больше не повторится, - сдавленно прошептал Серж, - слово… слово трубадура Скриба, если оно что-нибудь значит.
Ее Светлость посмотрела куда-то вглубь сада. Сердце ее пропускало удары, и дышать было трудно. Но голос прозвучал ровно в повисшей тишине.
- Можете написать для меня канцону к своему отъезду.
Она резко развернулась и пошла обратно в замок.
С этого дня он ждал неминуемого приезда графа дю Марто, когда нужно будет что-то решить. Но что решить? Как решить? Самое лучшее ему уехать. Да, герцогиня Катрин была права – его черная душа неблагодарна и неблагородна. Он не умеет ценить милости, данной ему из жалости. Он желал жены того, кто стал ему отцом. И от этого становилось тошно. И, что еще хуже, он не мог запретить себе желать ее. Потому что… любил. И эта любовь цвела в его душе буйным цветом. И никогда ей не отцвести.
Он вновь стал держаться с Ее Светлостью со всей почтительностью. Он не заговаривал с ней без надобности. Он никоим образом не выказывал того, что чувствовал каждый раз, когда видел ее. И единственное, что он оставил себе – это канцоны. Будто так его душа могла говорить с ее душой. И если бы хоть раз, один только раз он увидел в ней хоть проблеск ответного чувства! И вместе с тем не желал ей этого – потому что она бы погубила себя, если бы испытывала к нему хоть вполовину то же, что он испытывал к ней. В конечном счете, трубадур был волен уйти в любой миг. Ей же всю жизнь предстояло принадлежать герцогу и бояться его гнева. Она была лишена свободы. Что ж… с такой долей иметь ледяное сердце куда лучше!
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Primièra сanso, Jina_Klelia&Светлая. Завершен
Апрель 1185 года

Поправив на голове покрывало, герцогиня де Жуайез спустилась из своих покоев. Супруг велел ей собраться и ждать на крыльце, не сказав больше ни слова. Катрин же не спрашивала.
Герцог не любил расспросов. Это Ее Светлость поняла еще в первые дни своего замужества. Он любил поговорить, особенно о днях, проведенных в походах. Но как только герцогиня спрашивала его о чем-то, Его Светлость тут же начинал ворчать, что она глупа, как утка, и должна молча слушать, а не тарахтеть ему на ухо. Часто обеды проходили под рассказы де Жуайеза. Впрочем, не каждый обед они проводили вместе. И не каждую ночь приходил герцог к Катрин.
Такая жизнь вполне устраивала герцогиню. Забот по дому у нее было немного. Сундуки ее были полны одеждой и украшениями. И Катрин нередко думала, что ей вполне повезло в жизни.
И только одно доставляло ей беспокойство. Днем, где бы она ни находилась, она слышала трубадура, поющего печальные песни или игравшего такие же печальные мелодии, которые рождали его пальцы из струн дульцимера. А по ночам она видела его глаза, неотрывно следовавшие за ней. Эти сны мучили ее.
Но ни на минуту не позволяла себе Катрин забыть о фамильной чести. И потому каждый ее взгляд был холоден, а голос всегда равнодушен.
Герцог уже ожидал ее на крыльце. Смерив жену не слишком довольным взглядом, он сказал:
- В следующий раз наденете мужское платье. Сегодня довольно и этого. Идемте.
С этими словами он сбежал вниз по ступенькам и пересек двор, направившись к конюшням.
Катрин глянула на свое платье и улыбнулась. Оно ей было очень к лицу и очень ей нравилось. Ярко красное, с желтыми рукавами и золотой вышивкой по подолу и вороту. Герцогиня довольно оправила юбку и поспешила за супругом.
Погода стояла на редкость хорошая. В апреле потеплело – весна, наконец, вернулась в Демонтань. Солнце пригревало, касаясь своими лучами ее лица. И день был ясный и тихий – ни ветра, ни облаков.
У конюшни, сидя на большом плоском камне и опираясь спиной на частокол, расположился Скриб. Как ни странно, без дульцимера, зато в кои-то веки при плаще и шляпе. Увидев герцога с герцогиней, он вскочил на ноги и почтительно поклонился.
- Вот тебе ученица, Серж, - проговорил де Жуайез. – К вечеру она должна уже сносно сидеть в седле. Что хочешь, то и делай.
Катрин фыркнула и удивленно воззрилась на герцога:
- Ваша Светлость, вы всерьез полагаете, что трубадур должен чему бы то ни было учить вашу супругу?
Серж только усмехнулся, сделав вид, что его нисколько не трогает то, что Ее Светлость говорит так, будто его здесь нет. Де Жуайез же, сдвинув на переносице брови, сказал:
- Трубадур – лучший наездник герцогства после меня, мадам. И вы будете у него учиться верховой езде. Потому что я вовсе не собираюсь хоронить вас после первых же родов – вы должны родить мне крепких и здоровых наследников. Ваше тело не готово к материнству, а лучше верховой езды ничто его не подготовит.
Катрин смерила надменным взглядом Сержа и повернулась к герцогу.
- Надеюсь, Ваша Светлость, вам не придется хоронить меня до появления наследника, когда я сломаю себе шею, - проворчала герцогиня, так и не признавшись, что с детства боялась лошадей. С того самого дня, когда ее шестилетней сбросила кобыла старшего брата, который спьяну однажды решил научить ее ездить верхом.
- А вы постарайтесь не ломать себе шею, мадам. Сделайте нам удовольствие, - рявкнул герцог. – Серж! Никаких отговорок не принимать!
Де Жуайез снова взглянул на супругу и пошел прочь. Кажется, он впервые по-настоящему рассердился на нее. Но и она впервые осмелилась почти открыто перечить ему.
Скриб рассеянно смотрел в спину герцогу, но едва тот скрылся, обратил свой взгляд к герцогине. И вновь почувствовал привычный уже холод в душе. И бешено колотящееся где-то в горле сердце.
Весь этот месяц, холодный, удушливый месяц он постепенно сходил с ума, чувствуя, что увязает в этом все больше. Едва ли не каждую ночь он стоял в коридоре башни герцогини, ожидая, когда герцог отправится к своей супруге. А потом едва ли не лез на стену, ощущая, что душа его горит огнем. Если же этого не происходило, то он сам как-то оказывался под ее окнами. Перебирая струны своего дульцимера, нередко там же, под окнами, он встречал рассветы. В дневное же время он почти бесстыдно следил за нею, изображая всего лишь музыканта, желавшего развлечь ее музыкой. И испытывал в том, чтобы видеть ее, потребность, соизмеримую с жаждой в жаркий день. Что произошло с ним в тот миг, когда он увидел ее? Что происходит с ним теперь? Если бы он мог знать ответы… впрочем, знать их он не хотел.
- Идемте? – коротко сказал он, указав глазами на конюшню. – Выберем вам лошадку посмирнее.
Катрин, не желая выказать перед музыкантом своего страха, с высоко поднятой головой прошла к стойлам.
- Выбирайте любую, мне все равно, - бросила она, встав у стены подальше от животных.
Серж, наблюдая краем глаз за Ее Светлостью, прошел вдоль стойл конюшни, зная точно, какое животное ей подойдет для первого раза. Тандресс была молодой тихой лошадкой. Немного пугливой, но зато очень послушной. И изумительной красоты – белоснежной, в серебристое яблоко, с седой длинной гривой, заплетенной в косу, и удивительно глубокими глазами.
Серж снял с крюка на стене седло и принялся седлать ее, продолжая поглядывать на герцогиню и толком не понимая, что ей говорить. Столь недвусмысленное заявление герцога о целях этих уроков покоробило и смутило его. Но что она должна была чувствовать при этом?
Когда Тандресс была готова, он повернулся к соседнему стойлу, где стоял его Игнис – самый ценный подарок герцога, прекрасный гнедой скакун с черной отметиной на лбу.
Из-под полуопущенных ресниц, затаив дыхание, наблюдала Катрин за спорыми и уверенными движениями Скриба, на время позабыв, что ее ожидает, как только он закончит седлать лошадей. Серебристая лошадь была, видимо, предназначена ей, а гнедой жеребец… Даже Катрин, слабо разбирающаяся в лошадях, поняла всю его ценность. Не сдержавшись, она удивленно спросила:
- Его Светлость позволяет вам брать этого коня?
- Он мой, - легко ответил Скриб. – Его зовут Игнис.
- Ваш? Но…откуда он у вас? – еще больше удивилась Катрин.
- Подарок Его Светлости.
- Щедрые подарки делает Его Светлость своим слугам, - чуть пожав плечами, сказала герцогиня де Жуайез, направившись к выходу из конюшни.
Серж замер, глядя на нее и чувствуя, как по лицу расползается дурацкая улыбка. Она, в самом деле, считала его слугой! Самым обыкновенным настоящим слугой! Не больше! Стало быть, герцог ничего не сказал ей о том, что он его воспитанник и родственник! От этого сделалось и смешно, и горько. Ведь в том была правда – места своего в этом доме у него не было. То ли слуга, то ли названный сын, то ли гость… Что ж, теперь это место, наконец, определилось. Прозвучало впервые – из ее уст. Потому что в действительности у него не было никаких прав, и всю свою жизнь он, трубадур Скриб, зависел от воли прочих.
И все-таки ему было смешно. Никогда прежде ему не было так смешно.
Он взял под уздцы обеих лошадей и проследовал за Катрин, во двор.
- Вы когда-нибудь ездили верхом? – спросил он, широко улыбаясь.
- Н… нет, - чуть запнувшись, ответила Катрин, заставляя себя без опаски взглянуть на лошадь и пытаясь оттянуть время, спросила: – Как ее зовут?
- Тандресс. Его Светлость привез ее из Фландрии в прошлую весну. Еще жеребенком. Но остался ею недоволен – не увидел в ней норова. Ему нравится объезжать их.
В словах Сержа герцогине послышалось что-то совсем другое, то, что граничило с дерзостью. Сердито сдвинув брови, она сделала вид, что рассматривает Тандресс, которая была красива и вела себя, и вправду, очень смирно. Наконец, Катрин взглянула на трубадура.
- Коль Его Светлость велел вам учить меня, так начинайте!
Серж перекинул поводья обоих животных через сучья частокола.
И уже в следующее мгновение подхватил Ее Светлость на руки – разумеется, чтобы усадить ее на лошадь. И вот теперь, держа ее на руках, он не хотел прекращать невольного мимолетного объятия. Но не успела она всерьез рассердиться или испугаться, как уже сидела в седле.
- Вставьте ступни в стремена, - сказал Серж, надеясь, что его голос звучит достаточно беззаботно.
Герцогиня молча сделала, как сказал ей Скриб, и напряженно смотрела в одну точку прямо перед собой. Неожиданно оказавшись в его руках, теперь она гнала от себя чувство, что он по-прежнему держит ее. Сколько еще будет таких уроков?
- В следующий раз я бы желала, чтобы вы показали мне, как я смогу сама сесть на лошадь, - проговорила Катрин.
- В следующий раз покажу. Сперва я хочу, чтобы вы перестали ее бояться.
- Я ее не боюсь!
Серж не повел и бровью. Вместо этого он снял повод с частокола и подал его герцогине, продолжая пытливо смотреть на нее.
- Превосходно, Ваша Светлость. В таком случае держите поводья. Крепко держите.
Катрин сглотнула. Ее злила странная затея герцога, еще сильнее ее злил пристальный взгляд трубадура. Судорожно вцепившись в повод, она повернула лицо к своему учителю и посмотрела куда-то мимо него.
- Что дальше?
Серж погладил Тандресс по крупу. Потом торопливо отвел Игниса от частокола и сел верхом.
- Троньте ногами ее круп, немного, не сильно. Она понятливая. Чуть дерните поводья. Команды знаете? Но! Смотрите.
Он сделал ровно то, что сказал и чуть причмокнул губами. Игнис неторопливым шагом направился вдоль частокола.
- Если вам нужно повернуть направо – отведите повод влево. Если налево – наоборот.
Кивнув, Ее Светлость все в точности повторила за Сержем. Когда Тандресс медленно тронулась, Катрин беспокойно глянула вниз. К горлу поднялась тошнота. Все же сумев поднять голову, герцогиня теперь смотрела вперед, на дорогу, по которой спокойно вышагивала ее лошадка. С поводом она ничего делать не рискнула и молилась о том, чтобы Скрибу не взбрело в голову куда-либо поворачивать. Уже одно то, что она сидит на этом животном, было слишком для Катрин.
- Мы с вами доедем до той лужайки, а там спешимся, - он указал рукой на небольшую лужайку в стороне от выгона, где начинались пастбища, - вы просто пройдетесь, держа ее на поводе. Чтобы вы привыкли, и чтобы она привыкла.
Катрин негромко фыркнула:
- Чтобы она привыкла… ко мне…
И, чтобы отвлечься, она принялась считать шаги, приближающие ее к заветной лужайке.
Серж следил за ее напряженным лицом и нарочито расслабленно держал поводья. Улыбка его была ленивой и спокойной. Но, между тем, он… любовался… Белизной ее кожи, которая казалась на солнце почти жемчужной, удивительным изгибом темных, но при этом золотистых бровей, словно бы вылепленными скулами… и нежным абрисом чуть выпяченных коралловых губ, которые были созданы для поцелуев. Во рту пересохло, и он на мгновение прикрыл глаза, отгоняя наваждение.
В этот самый момент раздался свист с выгона. Серж обернулся – старый Гийом опять свистел собакам, не желавшим гнать овец на пастбище. Трубадур рассмеялся и хотел, было, отпустить колкость по этому поводу, но тут же услышал ржание Тандресс.
Она не поняла, что произошло. Все смешалось – раздавшийся свист, сорвавшаяся с места Тандресс, гул в ушах от ветра. Все мелькало, кружилось. И в центре этой круговерти была Катрин. Она не могла вздохнуть. Попыталась дернуть повод, но стало еще хуже. Лошадь сделала резкий прыжок в сторону, Катрин не удержалась в седле. Время остановилось. И прошла целая вечность, прежде чем она почувствовала острую боль от удара. Бессильно откинув голову на траву, она старалась унять сбившееся дыхание.
Уже в следующее мгновение Серж был возле герцогини, осторожно подхватывая ее под плечи и устраивая ее голову на своих коленях. Не слыша ничего из-за отчаянно бьющегося испуганного сердца, он глупо вспомнил слова Паулюса: «Ты никогда ничего не боялся». Сейчас он испугался. Впервые в жизни. Он не слышал, как раз за разом зовет ее, кажется, по имени, без титула. Он торопливо ощупывал ее плечи, ключицы, руки, ребра. Когда пальцы его добежали до ее ног, он резко замер, наконец, услышав себя:
- Катрин, только не молчите! Где болит? Катрин?
И будто впервые увидел ее. Покрывало сбилось с головы. И обнажило рассыпавшуюся косу удивительного цвета… Такого, каким бывает солнце на рассвете и на закате. Теперь он знал точно, что закаты и рассветы будут для него цвета ее волос. Они были намного светлее бровей и ресниц и отблескивали на солнце. А когда он заглянул в ее глубокие, яркие – ярче, чем обыкновенно – испуганные, как у ребенка, глаза, он вдруг осознал, впервые осознал, что пропал – навсегда, на всю жизнь. И осознав это, утратил последние силы сопротивляться порыву. Он склонился над ее лицом и, теряя разум, припал к ее приоткрытым устам с поцелуем.
Задохнувшись то ли от возмущения, то ли от его настойчивых губ, Катрин отпрянула, насколько это было возможно. Серые глаза, такие же, как ее любимые серебряные нити, глаза, терзавшие ее каждую ночь, сейчас заглядывали к ней в самое сердце. Герцогиня размахнулась и ударила его по лицу. Не находя слов, она стала поправлять покрывало. Но пальцы дрожали, и ей никак не удавалось закрепить диадему.
Отстранившись, и вместе с тем, чувствуя, как пылает щека, не столько от боли, сколько от прикосновения ее руки, Скриб несколько минут смотрел на нее, рассерженную и, кажется, еще более испуганную, чем после падения. Не выдержал. Молча вырвал из ее пальцев диадему, приподнял ее голову повыше и сам закрепил украшение на покрывале. А после, заставив губы разлепиться, он, пытаясь скрыть собственную растерянность, мрачно спросил:
- Кажется, вы, Ваша Светлость, ничего себе не повредили?
- Вы совершенно правы, - Катрин стала подниматься. – Благодарю вас.
Серж вскочил раньше ее и почтительно подал ей руку.
- Быть может, следует послать за лекарем?
Она оперлась на его руку, но как только поднялась на ноги, отдернула свои пальцы.
- Не стоит. Но на лошадь я сегодня больше не сяду, - выдохнула она. – Я возвращаюсь в замок!
- Как вам будет угодно, Ваша Светлость, - почтительно поклонился трубадур. – Но завтра мы продолжим занятия. Возьмите Тандресс под уздцы. Вернем ее конюшим.
- Вы вполне можете с этим управиться сами, - бросила Катрин, повернулась в сторону замка и, чуть прихрамывая, побрела по поляне.
Серж стоял на месте, глядя на ее удаляющуюся маленькую худую фигурку. И совершенно безразлично стало, что где-то позади, перепуганная, фыркает Тандресс. И неважным казалось то, что герцогиня неминуемо его возненавидит. И даже то, что она может поведать обо всем герцогу, казалось сейчас бесконечно далеким. Он все еще чувствовал на губах вкус ее губ – медовый, с горечью и сладостью трав… Он непроизвольно прикоснулся пальцами к лицу, к тому месту, куда она ударила его. Холодно больше не было. Было горячо. И вдруг прошептал, повторяя сказанное в конюшне:
- Он не увидел в ней норова. Ему нравится объезжать их.

Герцогине де Жуайез было холодно. Она приказала натопить пожарче в комнате, но ничего не помогало. В кровать ей положили больше кирпичей, чем обычно, но теплее не становилось. Холод был внутри нее, и от него стыла кровь.
С тревогой ожидая герцога, Катрин молилась, чтобы этой ночью он не пришел. Потому что она не сможет…
Слабая улыбка растянула ее рот, которого впервые коснулись с поцелуем. Она чувствовала его и сейчас. Теперь она не отстранялась, она прижималась к горячим губам и повторяла вслед за ними. В своей спальне, куда к ее облегчению сегодня не пришел супруг, Катрин позволила себе забыть, что Серж был простолюдином. Он был мужчиной, с которым хотелось вместе дышать и делить нежность. Она чувствовала его объятия, помнила его голос, зовущий по имени… Распахнув глаза и глядя в кромешную тьму комнаты, Катрин ясно поняла – она безумно хочет, до сведенных пальцев, до боли в голове, хочет, чтобы он ее целовал.
За окном забрезжил рассвет. Ночь скроет все ее мечты. И при свете дня никогда она не забудет о чести древнего рода. Никогда и ничем герцогиня де Жуайез не выкажет перед трубадуром того, чем полно ее сердце. И больше никогда она не сможет безропотно подчиняться герцогу. Катрин перевела дыхание. Не такая уж она утка, как думает ее муж. Она улыбнулась и кивнула вошедшей в ее покои служанке.
- Добренького утречка, Ваша Светлость! – поклонилась с порога Агас и подошла к герцогине, поставив перед ее ложем таз с теплой водой и привычно выложив на маленький столик гребни для волос. – Как почивали нынче? Я всю ночь глаз не сомкнула – такой дождь, такой дождь. Уж скоро грозы…
- Дождь? – удивленно переспросила Катрин, ничего не заметившая в своих раздумьях. – Жаль, я хотела с утра прогуляться.
- Ну, теперь-то на дворе грязно и сыро. Еще захвораете. Скриб уговорил Его Светлость повременить сегодня с вашими занятиями. Велено оставаться в башне, - беззаботно сказала служанка, откидывая с герцогини одеяло и протягивая ей смоченное в воде полотенце.
- А что сам герцог? – задумчиво спросила Катрин, взяв полотенце и сложив его на коленях.
Агас чуть заметно смутилась и отвела взгляд.
- С утра в деревню уехали.
- Ты же знаешь, зачем поехал? – усмехнулась Ее Светлость. Слуги всегда все знают. До Катрин уже доходили разные слухи. Да и Агас была довольно смышленой девчонкой. И герцогиня решилась. – Расскажи мне.
- И нужно оно вам? - прямо спросила служанка.
- Нужно, - кивнула с улыбкой Катрин. – Говори!
Агас грустно посмотрела на Ее Светлость и зачем-то уселась возле нее на кровать, вовсе не думая о том, что госпоже это может не понравиться.
- Его Светлость, - шепотом, будто опасалась, что их кто-то услышит, сказала она, - мужчина видный и до девок охочий. Теперь, правда, посмирней чуток стал. Но вы ж видели, не могли не видеть – полдеревни бегает ребятишек с его носами и подбородками. Девок портить – обычное для Его Светлости дело. Ни одна замуж не вышла, пока он первый с ней не лег. Нынче у него, надо сказать, постоянная бабенка имеется – Клодетт, пекарша. У них уж трое детей. Уж и жил бы с ней открыто, да хочет наследников… благородных.
- Так, говоришь, теперь постоянная имеется, – герцогиня по-прежнему улыбалась и посмотрела Агас прямо в глаза. – Четвертого еще не ждут?
- Да по ней не видно, ждут или не ждут! Она женщина… дородная – после второго-то… Что третьим брюхатая, никто и не понял, покуда не разродилась. Хлеб пекла. В печь поставила, а оно и пошло. Через полчаса допекала. Даже не подгорело!
Катрин усмехнулась и сунула полотенце обратно служанке.
- Ступай пока. Возьми себе мой пояс зеленый, расшитый разноцветными нитями. Я знаю, он нравится тебе. Шкуру мне еще одну подай и натопи здесь получше. Холодно! – и закутавшись в покрывало, Катрин задумалась о том, как сделать визиты герцога еще более редкими.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Primièra сanso, Jina_Klelia&Светлая. Завершен
Февраль 1185 года

Который день в Брабанте, не переставая, валил снег. Зима напоследок будто бы решила вволю напугать жителей маленького графства на севере Демонтани, где раскинулись от горизонта до горизонта черные горы с озерами Мирруар-о-фэ природной границей королевства. Но жители Брабанта были привычны к высоким снегам и морозам. Боялись они только голода и запустения, к которому постепенно приходили их деревеньки.
Старый граф дю Вириль, правивший Брабантом последние двадцать пять лет, совершенно озяб и все требовал натопить пожарче, но в замок задували такие ветрища, что никакие очаги да шкуры не спасали. Он судорожно перебирал свитки, принесенные ему в это утро – ждал вестей из Святой земли, куда отправились его сыновья, чтобы прославить славный род дю Вирилей и вернуться домой, привезя с собой несметные богатства. Но вестей все не было. Зато привезли письмо от герцога де Жуайеза, не самого спокойного соседа, чье герцогство граничило с Брабантом на юге.
«Не иначе опять о Пэи-де-Марэ пишет!» - сердито размышлял граф, раздумывая над тем, как бы избавиться от проклятого болотистого края на меже их владений, но чтобы это не выглядело так, будто он сдался. Просто ему, в самом деле, ни к чему были эти болота. Ни под посевы не отдашь, ни животину на водопой не отведешь. А река в Брабанте была чистейшая. Но Жуайезы вот уж сколько лет заявляли свои права на Пэи-де-Марэ, а дю Вирили из гордости отклоняли все притязания. Из гордости, но не от большого ума – так решил для себя старый граф. Впрочем, и он вот уже сколько лет не нарушал традиции. И бестолковая болотистая земля оставалась в пределах его владений.
Однако, развернув свиток с письмом герцога и прочитав первые же строки послания, граф Артур дю Вириль едва не уронил челюсть на пол.
- Dominus, gratias ago tibi! – воскликнул дю Вириль и вскочил с кресла, направившись в покои своей дочери Катрин, расположения которых он уже почти не помнил. Они встречались два раза в день: за завтраком и за ужином. Обедал граф обыкновенно в своих покоях. Они почти никогда ни о чем не говорили. И ровно никакой роли в жизнях друг друга не играли. Она не мешала ему, блюла честь графини дю Вириль и не доставляла хлопот. Этого графу было вполне довольно, чтобы терпеть ее в своем доме. И, хотя она так и не вышла замуж, хозяйка из нее была отменная. Он почти не замечал ее усилий, но в замке все делалось вовремя и так, что ему почти никогда не приходилось браниться на слуг.
Все-таки отыскав нужную дверь в башне, где прежде жила его покойная жена, и которую теперь занимала Катрин, он без стука вошел и с порога сказал:
- Жуайез пишет мне. Я хочу, чтобы ты прочитала его послание и сказала, что думаешь об этом.
Убрав в сторону рукоделие, Катрин молча взяла у отца свиток и пробежала его глазами. В пространном письме, написанном изящным, хотя и несколько витиеватым слогом, герцог де Жуайез просил у графа Артура руки его дочери. Руки Катрин. При этом соглашаясь взять за ней лишь надоевшие не одному поколению дю Вирилей болота. Это было странным, но Катрин считала бы себя глупой уткой до конца своих дней, если бы не увидела выгоды от такого предложения. В свои девятнадцать лет она прекрасно отдавала себе отчет, что осталась старой девой и самая завидная ее участь – быть хозяйкой отцовского дома да молиться о его долгой жизни. В противном случае ее жизнь продолжится в монастырских стенах. Что для Катрин казалось равносильным смерти.
А потому упустить единственный выпавший случай уехать из опостылевшего Брабанта графиня дю Вириль не могла.
- Я думаю, отец, что вы должны дать согласие герцогу. Наконец-то вы избавитесь и от дочери, которая для вас только лишний рот, и от болот, за которые вам приходится платить налог, - ровным голосом проговорила Катрин.
Граф удивленно посмотрел на свою дочь. Обыкновенно он полагал женщин безмозглыми утками, не способными думать ни о чем, кроме любви. Во всяком случае, его покойная супруга умела только плакать о том, что нелюбима, и рожать детей. На большее ей не хватало ума. Тем удивительнее было обнаружить толику разума у Катрин. Надо признать, она была красива. Он рассматривал ее лицо, будто заново узнавая. Тонкие черты ее, несомненно, были унаследованы от его матери. Та тоже считалась красавицей. Высокий лоб, скрытый до половины вимплом, темные брови, ровный нос и четко очерченные пухлые губы. Но самым красивым на ее лице, как водится, были глаза. Большие, в обрамлении длинных золотистых ресниц, удивительного цвета мха в горах Мирруар-о-фэ. Граф силился вспомнить точный оттенок ее всегда скрытых под покрывалом или вимплом волос. Он знал, что родилась он рыжей. Но какими ее волосы стали теперь, он не имел представления. У Катрин было всего два недостатка. Она была слишком худой для девушки. Но на худобу тоже любители находятся. И у нее вовсе не было приданого. И последнее стало решающим в вопросе ее замужества. Она, представительница древнего рода дю Вирилей, достойная по крови стать супругой и королю, не могла выйти замуж за человека более низкого происхождения, чем была сама. Но те, кто подходили ей в мужья, без приданого ее не брали.
Граф нахмурился и тихо сказал:
- Я бы дал согласие герцогу даже в том случае, если бы ты возражала против этого брака. Все решено. Но я должен быть честен с тобой, Катрин, – Жуайез старше тебя. И, как говорят, довольно крутого нрава. Да ты и сама должна была видеть по тону его послания. Потому берегись – не вздумай идти поперек его слова. Иначе он может отказаться от тебя.
Катрин опустила глаза, спрятав довольный взгляд, и улыбнулась.
- Если желаете, Ваше Сиятельство, я могу написать герцогу письмо с благодарностями и обещанием быть ему достойной женой, чтобы он никогда не пожалел о сделанном им выборе.
- Даже не вздумай! – громыхнул граф. Все же относительно ума Катрин он сильно погорячился. – Прояви покорность воле отца. Я сам отпишу графу, что согласен отдать ему тебя. Твое же дело помалкивать. И быть послушной мужу!
- Конечно, отец, - смиренно кивнула Катрин. – Вы лучше знаете, как должно поступить. А я же сделаю, как вы скажете.
- Вот и славно. Вы обвенчаетесь так скоро, как это будет возможно. Ни к чему тянуть, так и прокиснуть недолго. Ты и без того уже старая.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Джинкины эскизы
Ее Светлость в восторге!
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Новое и хорошо забытое старое - 2
Змееносец-2: Истинная кровь
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 ... 26 След.
Ссылки на произведения наших авторов
Сайт создан и поддерживается на благотвортельных началах Echo-Group