Уважаемые гости! Если вы оставляете комментарии на форуме, подписывайте ник. Безымянные комментарии будут удаляться!

Кофейня  Поиск  Лунное братство  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Войти  



 

Выбрать дату в календареВыбрать дату в календаре

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 ... 89 След.
"Эдельвейс"
— Сын? У вас есть сын? — напряженным голосом спросил Корф, удивленно подняв брови, и тут же, после секундной паузы негромко, устало спросил, — Когда он родился?
— Мальчик родился в начале апреля. Сейчас ему чуть больше трех месяцев, — ответила Анна, стараясь смотреть в сторону, чтобы снова не расплакаться. Обида в голосе Анны звучала так явственно, что Владимиру стало неловко, но он тут же вспомнил, как во дворе перед отъездом она прощалась с Репниным.

— Вы должны дать мне слово быть очень осторожной, — улыбался Михаил, целуя ее руку, — И прошу вас не забывать о нас, о людях, которым вы очень дороги. И я, и Лиза, и вся ваша семья... — князь вздохнул, пожимая ее пальцы, — Прошу вас, подумайте хоть немного и о нас тоже.
— Я помню, — улыбнулась в ответ ему Анна, — Прошу вас, если окажитесь дома раньше нас, передайте Лизе, что я очень благодарна ей за все. Она самая лучшая сестра в мире.
Взгляд князя на секунду затуманился, видимо, вызывая в памяти образ невесты, он мечтательно вздохнул, — Она вообще лучшая девушка на свете. Теперь я даже не знаю, чтобы я делал со своей жизнью, если б не было Лизы.
Он опустил голову, рассматривая носок своего сапога, словно ему стало неловко, но эту неловкость он быстро пересилил и поднял лицо, встречаясь с Анной открытым взглядом.
— Однажды вы сказали, что благодарны мне, за то, что я не позволил вам стать несчастной, что вы только спустя время поняли, кто вам дорог по–настоящему. Помните? Теперь я понимаю, вы оказались мудрее меня. — Он вдруг весело усмехнулся, — Только тогда мы с вами еще не знали, что этой девушкой окажется Лизавета Петровна.
Анна положила свои пальцы поверх его руки и ласково улыбнулась, — Вы будете с ней счастливы, Миша. Быть рядом с ней и не быть счастливым — невозможно.
Они помолчали и тут же, посерьёзнели, словно их связывала общая тайна. Анна тихо сказала:
— Только я прошу вас, будьте осторожны. Она очень уязвима, Миша, не дайте усомниться в своих чувствах.

Она улыбалась ему, согласно кивала и даже положила свою руку на его, словно ободряя в чем-то.
Владимир видел все это со своей телеги и не мог понять, ее власти над собой. Когда-то давно, еще в далекой–далекой юности, в каком–то старом романе он прочел слова: «он был болен ею, как скарлатиной». Тогда его изрядно позабавила эта фраза, и молодой поручик даже пытался подражать Вяземскому, сочиняя остроумные эпиграммы. Но потом, он не раз вспоминал эту фразу и каждый раз находил подтверждение своей болезни. Да, именно так — болезни! Потому что при виде этой женщины, у Владимира сразу же появлялись и жар, и головокружение, и учащенное сердцебиение.
Вот и теперь... хотя, наверное, нет ничего удивительного в том, что именно теперь, в его теперешнем состоянии обострилась старая, незаживающая и отнимающая все силы его прежняя лихорадка.
Да, он болен ею. И давно. Так давно, что, кажется, он никогда и был здоров, потому что всегда была она. И теперь спустя год с их последней встречи, спустя долгие месяцы войны и бесконечные недели плена, когда он был уверен, что больше никогда не увидит ее, не услышит голоса, теперь он ею бредит. Потому что Анна, которую он никогда не видел прежде, в этом крестьянском сарафане и нелепом платке, Анна, которая зачем-то появилась здесь и даже танцевала перед старейшинами, эта Анна снова мучила его, стремясь снова забрать его себе.

— Значит, мальчик родился в апреле? — спросил Владимир, невесело усмехнувшись, — Впрочем, я так и думал...
— Что? — она поймала его взгляд и подняла лицо, — Что это значит, Владимир Иванович?
— Ровно то, что я и сказал, — в тон ей ответил барон и так же бесстрастно ответил на ее взгляд, — Я так и думал, что если родится дитя, то наверняка не раньше марта, — сказал он и, помолчав, негромко добавил в сторону, — Ребенок появился в апреле...
— Сашенька родился в ночь на первое число, — поправила его Анна и вдруг сообразила, — Вы хотите оскорбить меня?
— Ни в коей мере! У меня и в мыслях не было оскорбить вас унизительным подозрением, — театрально язвительно возмутился барон и, понизив голос почти до шепота, быстро добавил, — Особенно учитывая тот факт, что девять месяцев назад вы по странному стечению обстоятельств исчезли под вечер из дома, когда в доме был гости. Очень дорогие гости, видимо.
— Григорий, останови! — резко приказала Анна и развернулась всем телом к Владимиру, чтобы заглянуть в его глаза, но тут же услышала тревожный шепот Григория.
— Барыня, Анна Петровна, — обернулся мужик, — Кажись, горцы.
Двое всадников ехали со стороны маленькой деревушки со старым тюркским названием. Недалеко шумел Терек, и к переправе они догнали телегу. Пока один расспрашивал Григория, второй внимательно рассматривал корзины и большие узлы, сваленные кое–как рядом с сидевшей женщиной, стыдливо опустившей голову.
— Да баба моя тяжёлая, вот к тестю в Слободу везу. Он купец, в доме достаток, вот там жёнка и родит, — оглянулся Григорий на Анну, которая рукой поглаживала большой живот, под светлым передником.
— А это что? — спросил второй горец, ткнув ружьем в мешок.
— Одеяло, да подушки с тряпками, — Григорий повернулся назад, — Гостинцы, родня все ж таки… да и ребятёнка то потом надо будет пеленать.
Ничего не найдя подозрительного всадники, постояв у телеги, скоро уехали, а путники еще долго поили на берегу распряженного коня, приходя в себя от пережитого волнения.

Лазарет представлял собой довольно большое строение, одноэтажное и расползающееся в разные стороны всевозможными пристройками. Врачей было достаточно, чтобы успевать принимать даже посетителей, приехавших на новый модный курорт. Некогда бывшее станицей, теперь поселение быстро росло и расстраивалась. В небольшом еще городке в совершенно немыслимую тональность вплетались и сочетались языки и нравы многих народов: тут были и русские, волей судьбы, оказавшиеся здесь; и немногочисленные офицерские семьи с важной прислугой; и шумные многодетные дома местных народов; и невесть откуда взявшиеся здесь армянские купцы, некогда приехавшие сюда на ярмарки, да так и оставшиеся. Все это разнообразие народов и культур, связавшись и соединившись, составило уникальную атмосферу южного пограничного городка. Отдыхающие, приехавшие за нарзаном, дополняли местный колорит затейливыми зонтиками, изящными столичными туалетами и бравыми эполетами. Город бурлил, торговал, прогуливался, флиртовал и заводил новые знакомства.

Анна устроилась в небольшом доме вдовы Куницыной, муж которой несколько лет назад погиб при перестрелке. Совместных детей у немолодых уже супругов не было, единственная дочь господина Куницына от первого брака, проживала, где-то в Воронеже, была замужем и имела собственный дом, но по причине троих детей и болезненной свекрови, взять к себе еще и мачеху не имела возможности. Но, Лариса Степановна не унывала, падчерица иногда присылала письма, и этого было довольно, чтобы не чувствовать себя слишком уж одиноко и покинуто.
Новая постоялица ей понравилась. Молодая женщина была непритязательна в быту, довольствовалась двумя маленькими комнатами, за которые заплатила весьма удовлетворительно, и была немногословна, что Лариса Степановна тоже умела ценить. Госпожа Корф прибыла сюда к мужу, который лежал в лазарете, и надеялась в скором времени отправиться назад в Санкт–Петербург, к маленькому сыну. При постоялице состояли слуги, молчаливый, большой Григорий, который устроился на дворе в летней кухне и расторопная Матрена, говорлива и смешливая, как всякая балованная прислуга в богатом доме.

Спустя несколько дней, когда Владимир уже чувствовал себя настолько хорошо, что ему разрешили вставать с кровати и до окончательного выздоровления оставались считанные дни, доктор сообщил Анне, что супруг ее чувствует себя значительно лучше. Поэтому ей позволяется навестить его, так как через неделю можно будет говорить о полном выздоровлении барона и возвращении его в гарнизон.
Этот разговор она планировала с самого начала. Анна не спала несколько ночей, ходила по комнате и все никак не могла сообразить, с чего стоило бы начать. Она мучительно морщила лоб, терла пальцами виски и тихонько вздыхала, не понимая, как такое может быть — важнейшие события в ее жизни, которые она теперь не раз вспоминала, в ее памяти не имели своего начала. Все, что она могла вспомнить, это когда уже происходило то или иное действо, но Анна уже не могла, как–то повлиять на свою жизнь, и тогда эта жизнь брала над ней вверх. Анна не могла вспомнить, когда влюбилась в Мишу, и также не могла вспомнить, когда начала понимать, что ее замужество перестало быть для нее наказанием, не могла вспомнить, когда ее муж стал так значим для нее, а его присутствие в ее жизни необходимо. И ей стало казаться, что если она сможет вспомнить с чего все началось, она сможет все объяснить и ему.
Владимир... все ее мечты, мысли, воспоминания теперь имели его имя. С ним было связано все, что было важным и ценным в ее жизни. Она знала, ее кровь впитала его имя, как свое собственное, этот мужчина словно заклеймил ее глупое, маленькое сердце, отпечатав на нем «Владимир», и шрам, от этого ожога, на открытом, обнаженном сердце теперь болит и ноет.

— Добрый день, Владимир Иванович, — по-утреннему поздоровалась Анна, войдя в палату, — Мне сказали, что вам лучше, и мы можем поговорить. Я думаю, это необходимо, прежде чем я вернусь домой.
В ее руках был небольшой букетик горных цветов, который она принесла с собой. Подойдя к столику, на котором стояла одинокая оплывшая свеча, женщина положила букет и повернулась к барону.
— Я скажу, чтобы позаботились о цветах.
— Спасибо, — Корф оторвался от окна, у которого стоял. Его высокая фигура в больничном халате заполняла почти весь проём окна, — Присаживайтесь, пожалуйста, нам действительно стоит поговорить.
Он подождал, пока Анна вернется из коридора, поставит цветы в воду и присядет у стола.
Подойдя ближе, Владимир остановился перед ней:
— Ответьте, зачем вы здесь? Почему вы приехали?
Анна сжала пальцы в кулачки и подняла глаза, похоже, выкупить его из плена было не самой сложной задачей в этой ее миссии. Куда труднее сейчас было говорить с ним.
— У меня тоже есть вопрос, — спокойно ответила она, — Скажите, вы всерьез допускаете мысль, что ребенок не ваш?
— Похоже, у каждого из нас есть вопросы, на который стоит ответить, — усмехнулся Корф и сел напротив. — Может быть чаю? Полагаю, разговор предстоит долгий.
— Я бы не хотела затягивать объяснение, — отказалась Анна, — Чем скорее мы с вами все выясним, тем лучше.
— Вы так полагаете? — невозмутимо откинулся на спинку стула Корф, закидывая ногу на ногу, — Ну что ж… с чего начнем?
— Это как вам будет угодно, — церемонно ответила женщина, изо всех сил стараясь скрыть свое возрастающее раздражение.
— Тогда, я хотел бы услышать вашу версию, зачем вы приехали?
Она поднялась и, отвернувшись, стала стягивать перчатки. Эта задержка вывела из себя Корфа и он снова потребовал:
— Зачем, Анна? Зачем вы приехали сюда? Для чего? Я ведь знаю, вы никогда не любили меня, этот навязанный брак...
— Вы задаете слишком много вопросов. Вы действительно хотите услышать мой ответ? — медленно положив перчатки на стол, Анна спокойно и не торопясь отошла к окну, — Мне казалось, что было время, когда мы больше понимали друг друга.
— Мне тоже так казалось, — мрачно согласился он и проследил за ней глазами, — И поэтому я хочу знать правду. Скажите мне, — потребовал Владимир, — Для чего вы приехали?
— Хорошо, — обхватив себя руками, она сосредоточенно теребила ткань своего рукава. Сейчас ей было трудно собраться с мыслями, и она надеялась, что вид из окна немного успокоит ее. Анна искала слова, с которых могла бы начать, и не находила, и чем больше она размышляла, тем больше терялась, а чем больше терялась, тем нетерпеливее становились ее пальцы.
Наконец, немного собравшись с мыслями, она произнесла:
— Я постараюсь объяснить вам, Владимир Иванович, только прошу, не перебивайте меня. Мне и так нелегко даются все эти признания.
— Вам так невыносим откровенный разговор со мной? — голос барона почти звенел от болезненной иронии, словно он намеренно причинял себе боль этим вопросом.
— Не то! Не то вы говорите, — зажмурившись, Анна потерла виски и, сделав неуверенный шаг, остановилась, — Вы правы, мне действительно долгое время казалось, что я не люблю вас. Наоборот, я была почти уверена, что брак с вами это мое наказание. Что вы стали препятствием моему счастью с Мишей. — Анна опустила руки и взглянула на мужа, а увидев его сузившиеся глаза, повторила, — Да–да, именно с Мишей!
Анна упрямо повторила имя князя, видя, как лицо Владимира заледенело от произнесенного ею имени, и испуганно замолчала, не зная как продолжить. Владимир сам задал следующий вопрос:
— И что же изменилось, если князь Репнин для вас все еще просто Миша? — очень спокойно, почти отстраненно спросил Корф.
Анна знала эту обманчивую невозмутимость и потому постаралась взять себя в руки, загоняя свой страх обратно.
— Вы обещали не перебивать, — мягко укорила она и провела руками по своим плечам, разгоняя напряжение, — Миша теперь для меня навсегда останется просто Мишей.
Не торопясь она вернулась к столу и присела, внимательно рассматривая лицо Владимира.
— Князь обручен с моей сестрой, — негромко сказала она, — И я очень рада за них с Лизой. Вы знаете, какие в прошлом у меня были отношения с ней, и вы должны знать, как мне дорого наступившее хрупкое доверие. Лиза гордая и очень добрая, но даже ее доброты не хватит, если она узнает, что в прошлом нас с князем связывало не просто светское знакомство. Поверьте, я первая, кто не заинтересован в огласке. Она не простит мне...— Анна замолчала, опустив глаза на свои руки, — Вы не знаете, как болезненно она пережила нашу свадьбу. Чтобы она не говорила, я знаю, как глубоко ее ранил ваш выбор невесты. И если теперь Лиза усомнится в преданности своего жениха, это окончательно разобьет ее сердце, и окончательно отдалит ее от меня.
Анна перевела дух и, помолчав, добавила:
— Поэтому, я искренне хочу, чтобы их брак стал счастливым.
— Как это великодушно! — съязвил Корф, и Анна посмотрела в его глаза долгим печальным взглядом:
— Миша для меня теперь как брат. Он честный человек и очень хороший друг.
— Брат? Друг?! — прошипел Корф, и приблизил к ней свое лицо, — Он же отец вашего ребенка!
Его ярость сверкала в серых глазах, как отточенные клинки, а побелевшие губы дрожали, из последних сил сдерживая рвущийся гнев.
Анна на секунду отпрянула, прижавшись к спинке стула, не зная еще как справиться с этой яростью, и тут же вспыхнула:
— Ваши подозрения мерзки! Прежде всего князь Репнин дворянин, ваши оскорбительные подозрения не могут умолить его чести. А кроме того, я... — ее голос сорвался и Анна встала, чтобы отойти от мужчины.
Обернувшись, она по-королевски подняла подбородок и продолжила ледяным голосом, — Я не стану оправдываться, и просить вас принять сына, как вам и должно, я тоже не стану. Но я не позволю бросать тень на его происхождение. Он Корф. По чести, по крови, по закону, он младший барон Корф, в этом я могу поклясться своей жизнью.
Анна уперлась взглядом в его глаза, — Разумеется, если вам угодно отречься от собственного сына, я не смогу вам в этом помешать. Ведь так? Вы отец и уже потому имеете все права, но не смейте называть его ублюдком.
Она замолчала, Владимир тоже молчал. Ей потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться, и выдохнув несколько раз, Анна негромко продолжила:
— В общем то, весь этот разговор и нужен был мне с одной только целью — выяснить ваше решение. Сочтете ли вы необходимым, что бы мы с сыном перебрались в другой дом? Или все же велите оставить все как есть?
Наблюдая сейчас за ней, Владимир пришел в выводу, что слишком плохо изучил ее. Эта женщина, при всей своей кажущейся хрупкости и мягкости обладала стальной волей и не дюжей отвагой, когда дело доходило до защиты близких ей людей. Он вдруг вспомнил как она вела себя в ауле, как спорила с Истоминым, как умоляла стариков.
«Неужели я так дорог ей?»,— хмурился Корф, рассматривая Анну. Необходимо было добиться от нее правды.
— И все же, — Владимир поднялся и подошел к ней, стремясь заглянуть в глаза, — Вы любили Михаила Александровича, он тоже питал к вам нежные чувства. Предстоящая свадьба с Лизой, как я понимаю, не должна радовать ни его, ни вас.
Он был слишком близко, и потому причинял боль. Она чувствовала его тень на своем платье, слышала его дыхание, видела глаза и потому его вопросы казались еще мучительней. Она не выдержала. Сделав шаг, стремясь освободиться от него, Анна отвернулась:
— Поймите, та история, которая была прежде, закончена! К тому же и я, и князь Репнин давно уже осознали, что наши чувства были не более, чем первое, юношеское увлечение. Не любовь! Не настоящее сильное чувство, которое может пережить все невзгоды и остаться прежним, — она порывисто отошла к окну и положила дрожащие руки на подоконник, — Вы же сами должны понимать разницу между любовью и увлечением? — она обернулась через плечо, — Разве нет, Владимир?
От одного воспоминания о спокойной уверенности Полины, от простых слов любви к чужому мужу, от всего того, что она сама увидела тогда в гостиной, Анне стало зябко и страшно.
— Ваше увлечение мной и любовь к Полине... — женщина обхватила свои плечи, пытаясь согреться и собраться с мыслями, — Владимир Иванович, Полина мне все рассказала.— совсем тихо произнесла Анна.
— Что? — не понял он, — Что Полина могла вам рассказать?
— Все, о чем умолчали вы, Владимир Иванович... тогда, помните? — вздохнула она, смотря в окно, где резвился теплый ветер, шевеля зеленые кудри деревьев и заигрывая с зонтиками прогуливающихся дам.
Владимир молчал, потому что прекрасно помнил тот разговор, после их первого поцелуя, когда он признался ей в своей слабости. Он помнил, как она взяла его руку, и как стояла рядом. Что же теперь изменилось? Почему сейчас нет того понимания друг друга, которое было тогда? Почему ему кажется, что она далеко, невыносимо далеко, и он так мучительно одинок?
— Я не понимаю, что еще она могла вам рассказать? — пробормотал нахмурившийся мужчина, задавая вопрос, скорее себе, чем ей.
— Я знаю всю вашу историю, — тяжело выдохнула Анна, и повернулась к нему.
Все оказалось намного сложнее, чем она предполагала сначала, ноги предательски подгибались от напряжения, ей вдруг стало совсем холодно в этой комнате, где за окном стоял летний зной. Испугавшись головокружения, она закрыла глаза, пережидая минуту дурноты, и пыталась себе напомнить, как важно сейчас не потерять присутствие духа.
— Не стоит сейчас этого стыдиться. Поверьте, то, что вы так преданно любите эту девушку все эти годы, говорит только в вашу пользу. Вы постоянны в своих чувствах и не должны отрекаться от них, только потому, что между вами сословная разница. Нам не дано знать, почему Господь решает так, а не иначе, почему мы любим вопреки даже собственной воле и своим убеждениям.
Она прижалась виском к раме окна, рассматривая, как день постепенно перекатывает солнце по небосводу, и вздохнула вслед улетающим облакам.
Владимир подошел ближе:
— Анна, я все равно не понимаю, о чем вы сейчас говорите, — повторил он, но женщина снова покачав головой, продолжила:
— Владимир, вы с самого начала были честны со мной, так к чему сейчас ложь? Вы сразу сказали, что наша свадьба, всего лишь свадьба, и пояснили, чего ждете в этом браке. Вам было необходимо мое содействие, разве не так? Правда, вы не сказали всей истины, и я поняла вас слишком поздно, но, слава Богу, поняла. Наш брак был нужен вам, вы должны были жениться на подходящей партии... — силы, казалось, кончаются с каждым словом, и ей вновь почудилось, что к горлу подкатывает дурнота.
— Я понимаю, это разумно, — тем не менее продолжала Анна, — Но по-моему, не стоило увлекаться мной, честнее было бы, признай вы наш союз выгодной сделкой. В таком случае, многих ошибок с моей стороны можно было бы избежать.
— Так вы считаете наш брак ошибкой? И думаете, что я влюблен в Полину?
Она не успела ответить, в дверь постучали.
— Господин барон, вам письмо, — доложил пыльный солдат, только что приехавший из гарнизона.
Корф распечатал послание, солдат исчез за дверью, а Анна, рассматривая как ветер гоняет по земле листок, печально размышляла о предстоящем утомительном путешествие домой. Когда он дочитал, она не отводя глаз от улицы, устало спросила:
— Так что вы скажете мне, Владимир Иванович? Стоит ли мне с сыном переехать в Москву? Или может быть в имение подальше? Не думаю, что Полина будет рада, если мы останемся дома.
— Домой мы поедем вместе. Мне предоставлен отпуск, — положив письмо на стол, ответил Корф.
"Эдельвейс"
Дорогие гости - читатели, очень сожалею, но похоже, этот форум умер... Форумчанки почти не заходят, да и администрация бывает и то не каждый день. И если бы не вы, я бы тоже сюда больше не вернулась... Но есть вы, и потому, я выкладываю предпоследнюю главу.
Спасибо вам за ваше и внимание и хорошую память. :D
Новое и хорошо забытое старое - 2
"Эдельвейс"
22 и 23 Главы...
Изменено: Дея - 31.03.2019 17:48:10
"Эдельвейс"
Взбесившийся ветер завывал за окном, разбрасываясь пригоршнями ледяного, колючего дождя. В Петербурге весна была затяжной и холодной, на смену студеному апрелю пришел дождливый май с порывистыми северными ветрами и изменчивым скудным солнцем. Вот и сейчас, на площади перед театром бушевал балтийский шторм, загоняя продрогших людей в подъезды домов. Кучера, подняв воротники, сидели под летящими мелкими каплями нахохлившимися воробьями на козлах своих экипажей, и только гимназисты затеяли какую-то игру в догонялки, постоянно попадая в лужи.
Полина вздохнула и откинулась на подушки, Карл Модестович стоял у окна, рассматривая театральную площадь.
— О чем думаешь, Карл Модестович? — нарочито весело спросила она.
Шуллер не повернулся, только плечи поднялись под тяжелым вздохом, и туже сцепились руки на груди. Говорить ему не хотелось из-за фальши в ее голосе, которая била наотмашь по лицу. Девушка не переспросила, только легонько вздохнула и повернулась на бок, чтобы было удобнее за ним наблюдать. Он молчал, и пауза затягивалась, наконец, Шуллер не выдержал и задал единственный волновавший его вопрос:
— Жалеешь?
— О чем? — удивилась Полина и усмехнулась, — О том, что сегодня пополнила список своих любовников?
Она заметила, как от ее слов мужчина напрягся, свет из окна хорошо освещал его щеку и шею, и было прекрасно видно, как вздулись желваки на его скулах от сцепленных зубов. Почему-то ей нравилось делать ему больно. И сейчас, намеренно раня, она не ждала его ответа, тем не менее, Карл Модестович, справившись с собой, сказал:
— Любовников? — он повернулся и уставился в нее тяжелым взглядом, — Не думаю. Я не стану еще одним из твоих любовников.
Он опустил голову, снова вздохнул и, горько усмехнувшись, продолжил:
— Я уже сказал тебе, мне нужно или все, или ничего. Такие подачки, как сегодня, меня не устроят.
— Та-ак, — протянула Полина, — Похоже, это ты, Карл Модестович, уже сожалеешь? Ведь так?
— Так, — он застегивал запонки на рукавах своей рубашки, и не смотрел на нее, — Жалею.
Шуллер оторвался от подоконника и прошел по комнате, поднял свой сюртук и, натягивая его, сказал, — Тебя жалею. Я ведь действительно тебе сегодня правду сказал.
— Ты, Карл Модестович, мне давно эти сказки рассказываешь, а только нет у тебя ничего; ни дома нет, ни денег.
Она поднялась и, уперевшись рукой в подушку, сердито выкрикнула, — Меня с собой зовешь, а куда? Что я стану делать, коли тебе опостылю? Служанкой своей сделаешь или на улицу выгонишь?
— Жен венчанных не выгоняют, — мрачно ответил Шуллер и, собравшись уходить, остановился:
— Купчую на землю, я еще на той неделе выправил, два хутора, да хозяйский дом. Дом, правда, небольшой, но со временем расширить можно. Сад разведу, мельницу поставлю, да батраков найму.
Он подошел к кровати, — Я тебе всегда говорил, ежели будешь со мной честной бабой, все сделаю, чтоб ты горя не знала.
Запрокинув голову, Полина рассмеялась, и тут же серьезно уставившись в Шуллера, сказала, словно утверждая:
— А ты меня попрекать станешь. Корфом, театром, любовниками? Ты ж не простишь, ни того, что в поместье было, ни того, что здесь стало. Как же ты со мной жить то будешь после всего этого? Неужто забудешь все? Или мстить начнешь?
— Мстить? — казалось, он был удивлен ее вопросом, — Кому? Тебе? Корфу? — он как-то болезненно усмехнулся, — Или себе самому?
Мужчина отвернулся, замолчал, закрылся, она поняла это по его согнувшейся, как под неподъемной тяжестью, спине. Минуту он молчал, а потом глухо, будто больной сказал:
— Ты когда-нибудь задумывалась, каково это любить тебя? Тебя! — он сделал два шага к окну и, все так же согнувшись, не поднимая лица, уперся лбом в раму, — Каждый день видеть тебя и этого… Он ведь не любил, не видел, какая ты… он просто по-хозяйски, как барин… будто право имел!
Он помолчал, и снова усмехнулся, словно всхлипнул.
— А я и сказать ничего не мог… молчал, даже когда он тебя бросил… А я ведь убить его должен был! Понимаешь? Убить.
Резко выдохнув, Шуллер выпрямился и, повернувшись, направился к двери. И вдруг Полина тихо спросила:
— Когда едешь-то, Карл Модестович?
— Хозяйку дождаться надо, — не оборачиваясь на ее голос, негромко ответил он.
Полина резко поднялась и быстро прошла по мягкому ковру. Обошла его и, мягко подняв его лицо руками, заглянула в глаза:
— Не надо! Не надо никого дожидаться, — она отступила, отпустила его. Стояла, наклонив голову, и он не видел ее лица. Вдруг что-то, решив для себя, Полина вскинула глаза и твердо сказала:
— Если и вправду не попрекнешь, слова мне худого не скажешь, так я тебе верной буду. Только ты не жди никого, сразу меня домой вези. Пока не передумала.
Карл Модестович нахмурился, — И венчаться со мной будешь?
— Буду, — тихо сказала она, не поднимая глаз.
— Не передумаешь?
— Не передумаю, — она решительно тряхнула головой, словно поставив точку и, помолчав, добавила, — Только сегодня же.
Ее голос был непривычно тих, но Шуллер уже не обратил на это внимания.

К переправе они добрались быстро, хотя и ехали в полной темноте. Оказавшись на другом берегу реки, горцы остановились. Все тот же переводчик, который встречал их, улыбаясь, так что в ночи сверкали только его зубы, весело попрощался.
— Не потеряйте по пути чего-нибудь ценного, — сказал он с усмешкой и дернул свою лошадь.
Ничего из этого русским не нравилось; ни то, что так легко отпустили пленных, ни то, что возвращаться домой приходилось непроглядной ночью, ни эта веселость чеченского воина, ни белеющая в темноте фигура Анны, которой так и не дали переодеться после танца. Под шум быстрой реки и неспокойное перетаптывание лошадей, они негромко что-то обсуждали, и Анна не могла разобрать ни слова из того, о чем совещались все, включая ее мужа.
— Простите, господа, мою назойливость, но может быть, вы и меня посвятите в свои планы? — не выдержала она и подошла к ним. Разговаривать с всадниками, стоя на земле, куда ссадил ее есаул, для того, чтобы она надела поверх белой рубашки чью то темную черкеску, было не очень удобно, но выхода не было, лошадей для освобожденных офицеров им не дали, и потому Анну пересадили на коня к Тимофею Ильичу, а ее лошадь отдали Зотову и Корфу.
— Анна Петровна, разумеется, мы скажем, как только все решим, — очень вежливо ответил ей Петр Истомин.
— Что? Что вы так серьезно решаете, вместо того, чтобы ехать домой? — возмутилась она, — Ночь уже…
— Именно, что ночь, — сердито перебил ее Владимир, и повернулся к ней, — Ты вообще представляешь, что ты сегодня наделала?
— Я? Мы тебя освободили! — несправедливость этих обвинений заставила Анну воскликнуть.
— Какой ценой?! — не остался в долгу Владимир.
Есаул молча подал ей руку и она, вскарабкавшись на коня, устроилась перед ним. Истомин укоризненно взглянул на Корфа и мягко обратился к Анне:
— Анна Петровна, голубушка, вы хоть представляете сколько денег сегодня потеряли горцы, выпустив вас из аула? И возможно даже не столько денег, сколько… окажись вы в гареме персидского шаха или турецкого султана, и горцы могут получить в этой войне и любые соглашения, и договоры, и даже…
— Из-за меня?
— Анна, — вмешался Репнин, — Я предупреждал вас. Вам сложно это понять, но для них, вы всего лишь женщина, которая стоит баснословных денег.
— А им в этой войне нужны союзники, и союзники из мусульманского мира, — добавил Зотов.
— Но я же не крепостная! Я свободная женщина!
— Для них это не имеет значения. Ты женщина, — мрачно сказал Владимир в сторону, стараясь, лишний раз не смотреть на Репнина, — Всего лишь…
— Я все равно не понимаю, — она беспомощно оглянулась вокруг, — Что вы хотите сказать?
— Мы хотим сказать, что после того, как вы, Анна Петровна, показали всем свои таланты, они наверняка будут пытаться выкрасть вас, — Владимир смотрел на нее из-под бровей тяжелым, холодным взглядом, — И если им это удастся, вас подарят какому-нибудь очень богатому осману. Если же вам повезет, то возможно, вы окажешься в гареме самого султана, который почтит вас великой милостью и сделает одной из многочисленных своих рабынь и тогда вся это война может очень сильно измениться, если вы, конечно, понимаете, о чем я говорю. А присутствие османов на Кавказе это то, с чем так упорно боремся мы все тут уже не первый год, но Вы!..
— Владимир, — мягко остановил его Истомин.
— Ты хочешь сказать, что из-за меня… что я… — ее губы задрожали, словно женщина пыталась сдержать слезы, — Но так не бывает! Война не может начаться из-за всего лишь одной женщины!
— Наверняка так же думала и Елена Троянская, — невесело усмехнулся Зотов.
— Так ладно, давайте решать, что будем делать. Пока мы тут разговариваем, неизвестно что еще могут затеять эти нехристи, — заметил Тимофей Ильич, которому не нравилась вся эта беседа.
— А что тут думать, Анна Петровна едет с тобой, вы вдвоем быстрее доберетесь, а уж мы как-нибудь постараемся поплутать тут, — Петр Истомин ободряюще улыбнулся Анне.
— Но, Петр Иванович!
— Анна Петровна, если горцы задумают нас догнать, то охотиться они будут не за ним, — указывая на Корфа, серьезно сказал Истомин, — Уж поверьте мне, вам лучше сейчас сделать так, как мы говорим. Владимир приедет с нами, а вы поезжайте сейчас с Тимофеем Ильичом. И прошу вас, скачите быстро, как только сможете.

Крепость Анна увидела на заре и, сползая с коня, теряла сознание от усталости. Матрена уложила ее, но вернувшись в комнату с завтраком, застала уже спящей. Фролов, выслушав есаула, выслал отряд навстречу офицерам и к полудню весь гарнизон их шумно встречал во дворе.
После короткого и быстрого совещания у Попова в кабинете коменданта крепости, которому доложили обо всем, что произошло в ауле, было решено, Корфов срочно отправить в Кисловодск, где был и лазарет, и укрепленный гарнизон русских. Зотов же оставался здесь на попечении местного доктора.
Анну разбудила Матрена, когда уже готовили крестьянскую телегу, а Григорий возился с подпругой.
Наскоро приведя себя в порядок, Анна бросилась к Фролову.
— Как в Кисловодск? Почему? А Владимир? Ему же необходим отдых! — на ходу забрасывала она вопросами сердитого Фролова, который быстрым шагом шел по коридору. В конце концов, Анна обогнала его и стала, как вкопанная, ожидая ответа на свои вопросы.
— Увольте меня, голубушка, — фыркнул капитан и опустил к ней свой взгляд, — Но рисковать солдатами и целым гарнизоном только ради ваших прелестей, я не стану.
Он резко дернул головой в окно, очевидно желая показать с какой стороны ждет нападения, и снова сердито уставился в Анну:
— Вы же прекрасно сами понимаете, что теперь охотников выкрасть вас тут будет десятки. Молва о ваших талантах уже бродит по всему Кавказу, а скоро и сказки начнут складывать. Не рассчитывайте, что вас тут скоро забудут, готов поспорить, что о ваших героических подвигах будут помнить не один месяц, если не год, так что… прошу вас, по-хорошему, отправляться вместе со своим благоверным в Кисловодск. Так будет лучше для всех, и для вас и для нас.

Истомин терпеливо ждал, когда Кофр попрощается со всеми. Подошедшие офицеры долго шутили, что-то советовали и брали честное слово с Владимира, что как только вернется с курорта, горцы проклянут тот день, когда рискнули взять его в плен. Попрощавшись с последним советчиком, Владимир обернулся к другу:
— Ну, а вы, господин поручик, что желаете сказать мне перед отъездом? И не надейтесь, бесценный вы мой Петр Иванович, что отпуск может затянуться. Ручаюсь, через две недели я вернусь.
— По правде сказать, — вздохнул Истомин, — Я бы многое отдал, Владимир, чтобы ты сюда больше не вернулся. Нельзя, чтобы ты рисковал тут, когда Анна Петровна…
— Не стоит, друг мой, говорить о том, чего не знаешь, — остановил его моментально посерьезневший Корф.
— Ты прав. Но все-таки в Петербурге… — вздохнул Истомин.
— Я не вернусь больше в Петербург, и закончим на этом, — перебил его Владимир.
Южный, теплый ветер трепал темные волосы Корфа и путался в светлых кудрях Истомина, а солнце слепило глаза, и поручик нахмурился:
— Послушай доброго совета, Владимир Иванович, запомни только одно — твоя Анна Петровна уникальная женщина. Единственная во все мире. Я не знаю, за какие заслуги Бог отмерил тебе столько счастья, но твоя жена действительно любит…
— Любит, — мрачно кивнул Корф и замолчал. Истомин смотрел в небо, где неугомонный ветер нес с гор легкие облака.
— Она приехала сюда с Репниным? — в голосе Владимира явно звучал вековой лед этих вершин.
— Да, — беззаботно пожал плечом Истомин, не прекращая любоваться облаками, — Дама ее положения не могла совершать столь опасное путешествие без сопровождения родственников. Насколько мне известно, до Тамбова она ехала с отцом, а сюда, на правах будущего родственника ее сопроводил князь Репнин. Кстати, Михаил Александрович производит самое лестное впечатление…
— Будущего родственника? — усмехнулся Корф.
— Да, как я понял, на осень намечена свадьба… а что тебя беспокоит? — переводя взгляд на Владимира, спросил Истомин.
— Забавно.
— Не понимаю тебя, — Истомин снова пожал плечом, — Что ты имеешь в виду, говоря о князе? Он вовсе не трус, у горцев проявил себя отважным солдатом, да и вообще он порядочный человек.
— Князь? Порядочный человек? — усмехнулся Владимир.
— Послушай, я не знаю, какая кошка пробежала между вами, но повторяю, ты ошибаешься! — повысил голос Истомин.
— Он приехал сюда, потому что она сама… — вцепившись в шинель Истомина, глухо прорычал Корф.
— Ты говоришь чепуху! — поручик попытался убрать от себя руки барона, — Она любит тебя, и если ты этого не видишь, ты окончательно ослеп!
Ему удалось слегка оттолкнуть Корфа и Петр Иванович, рассердившись, продолжил: — Я повторю тебе еще раз то, что и так знает весь гарнизон, эта женщина приехала, чтобы вернуть своего мужа, то есть тебя! Пока ты был в плену, она здесь преподала всем нам отличный урок мужества и стойкости. Ты бы видел, как она всю ночь, носилась по леваде, училась ездить в мужском седле. Как она спорила с нами, как она… — Истомин выдохнул и вновь поднял голову к небу.
— Твоя жена показала нам всем, сколько любви и преданности может хранить в себе женщина.
Владимир молчал и хмурился. Прошло несколько минут, пока он, не бросив соломинку, которая ему наскучила, произнес:
— Она никогда меня не любила, и вышла за меня только потому, что я заставил. Шантажом заставил. И я, право слово, не понимаю, зачем она все это затеяла.
— Может быть, есть смысл, спросить все у нее самой? — Истомин взглянул за спину Корфа и, весело улыбнувшись, помахал кому-то рукой.
Владимир обернулся и в первый момент ничего не понял, на крыльце стояла невысокая крестьянка, при том явно в положении. Большой выпирающий живот был прикрыт фартуком, на голове два платка, один поверх другого и в руках женщина держала небольшую котомку. Вдруг крестьянка вздернула подбородок и, перепрыгнув ступеньку, весело подбежала к ним.
Это была Анна.
— Мы подумали, так как я еду с Григорием, то надо одеться по-простому, а к русской бабе, да еще в тягости, наверное, присматриваться станут меньше, — подойдя к ним, пояснила баронесса, — Как вы думаете?
— Анна Петровна, вы великолепны! — восхитился Истомин.

Они ехали уже больше часа. Григорий правил, Анна сидела на сене, придерживая многочисленные узлы, которыми был завален Владимир. Ему было не слишком удобно; сено постоянно лезло в лицо, от мелкой тряски узлы все время съезжали и падали на измученное тело. Они молчали. Присутствие Григория сковывало, к тому же начинать откровенный разговор, который, каждый из них понимал — необходим, в дороге не хотелось. Тем не менее, в очередной раз взглянув на выпирающую подушку на фигуре Анны, Владимир усмехнулся:
— А вы находчивы. Придумать подложить подушку, это, право слово, ново!
Она встрепенулась и перевела взгляд с прекрасных видов окрестностей на мужа.
— Да, мы с Матреной подумали, что если горцы и будут искать даму, то должны будут учесть, что я могу переодеться в юношу. Так что не было смысла еще раз надевать мужское платье, а вот бабу в тягости вряд ли будут вообще рассматривать.
— Да, это разумно, — хмыкнул барон, но не смог удержать себя от дальнейших расспросов.
— И, тем не менее, зачем все это? Зачем эти наряды, эти жертвы?
Анна рассматривала горы, завораживающие своей красотой и, вздохнув просто сказала.
— Я просто хочу домой, понимаете? Хочу вернуться в свой дом, к своей прежней жизни. И…
Она хотела произнести имя сына, но он перебил ее:
— И только? Вы ради прежней беззаботной жизни рискнули приехать на войну? Анна, вы, что меня совсем считаете законченным идиотом? У вас и так было все; титул баронессы, состояние, свобода, наконец, которую вы так желали.
— Титул? Состояние? — она рассердилась, — И это вы мне говорите? Зачем мне ваши деньги, когда нет вас? Вы что серьезно рассчитывали, что уехав вот так, не сказав ни слова, вы откупитесь от меня?
Она перевела дыхание, смахнула слезинку и вновь отвернулась от него.
— Я не понимаю вас, Владимир Иванович, — негромко сказала она, — Вы сами настояли на нашей свадьбе. И мне казалось, что мы были счастливы.
Воспоминания о первых месяцах их брака, заставили ее остановиться, горло сдавил спазм, а на глаза навернулись слезы. Тем не менее, кое-как справившись с собой, она продолжила, — Теперь я понимаю, это была все лишь иллюзия. Я была слишком неопытна, в такого рода делах, чтобы суметь отличить подлинное счастье от того миража, которым жила. Но… все действительно казалось прекрасным.
Владимир слушал ее и понимал только одно — то счастье, которым он жил, для нее была всего лишь иллюзией. Обманом, который она по неопытности, приняла за подлинную жизнь.
— А потом вы, не потрудившись ничего объяснить, просто решили все бросить и уехать! — между тем продолжала Анна, — Вы ведь бросили не только меня, вы… вы бросили еще и его…
Она все-таки не выдержала и разрыдалась.Тревоги последних дней сплелись в какой-то жестокий узел, и она больше не понимала что ей следует делать, знала только одно — она оставила своего сына одного.
— Вам ли меня упрекать? Вам ли? — вспылил вдруг Владимир, не понимая истинную причину ее слез, — Вспомните, Анна Петровна, вспомните как вы противились навязанному браку со мной! Как я был вам отвратителен! Не думайте, что я ничего не замечал, я все видел. Вы не желали ни моего имени, ни титула, ни меня самого!
Но она не слушала его, сейчас все ее мысли были о сыне. Воспоминание о маленьком родном человечке, который сейчас был так далеко от нее, не давали услышать мужа. Боль от разлуки с сыном была сильнее его прошлых обид.
Владимир все истолковал по-своему.
— Не стоит плакать Анна Петровна, — уже мягче сказал он, — Мы взрослые люди. В глазах общества вы богаты, репутация ваша, я надеюсь, ничем не запятнана, и потому, вам надо как можно скорее вернуться назад, в столицу. Как только мы приедем в Кисловодск, я настаиваю, чтобы вы вернулись. Вам не место здесь.
— Да, мне не место здесь! — вспыхнула Анна, — Вы совершенно правы. Мое место дома, подле сына. Раз уж его покинул отец, я не могу допустить, чтобы он остался еще и без матери.
"Эдельвейс"
— Можем ехать? — тихо повторила она, и несмелая улыбка осветила лицо женщины.
— Да, вы можете ехать, ты увидела своего мужа. Теперь ты можешь ехать.
— Но вы же сказали, что отпустите его! — отчаяние заставило ее воскликнуть.
— Я сказал, если нам понравится, — помолчав, ответил старик, и в тихом голосе можно было расслышать легкую усмешку, хотя лицо оставалось непроницаемым, — Ты слишком дешево ценишь этого воина, женщина.
— Но что же вы еще хотите? — голос Анны уже звенел от боли и безнадёжности, — Денег у меня больше нет! Что еще вам надо? Что я должна сделать, чтобы вы отпустили моего мужа?
Она беспомощно обернулась на офицеров и, отпрянув от руки Репнина, который пытался увести ее ближе к казакам, снова сделала шаг вперед. Находясь на грани, пытаясь изо всех сил не впасть в бездну безумия, и не разрыдаться прямо здесь, на глазах у всех, Анна все еще старалась найти способ, чтобы освободить Владимира. Это поняли все.
Корф не сводил с нее напряженных глаз, Репнин дернулся, чтобы снова отвести ее ближе к своим, но Истомин оказался ближе, и раньше загородив женщину собой, тихо прошептал:
— Я прошу вас, Анна Петровна, вы же видите… Нам нужно уехать, мы не можем сейчас подвергать опасности вас, вашу жизнь, — Но увидев глаза, закушенные губы, дрожащие пальцы торопливо продолжил:
— Мы вернемся. Вернемся за ним. Клянусь! Своей кровью клянусь… — он повысил немного голос, потому что она, зажав уши руками, закачала быстро головой. Анна была не в силах слушать и не представляла, как сможет вернуться назад, оставив Владимира здесь.
— Я клянусь вам, мы вытащим его! Прошу вас, послушайте! — настаивал Истомин.
— Нет! Я не стану вас слушать, — упрямо оборвала его женщина и вскинула голову, чтобы видеть мужа. Долгим, больным взглядом она смотрела на связанные руки, на заросшее лицо, на грязную, поношенную одежду, свисавшую с худых плеч и, отведя рукой Истомина, громко спросила горцев:
— Чего вы хотите? Говорите, я сделаю все, чтобы освободить его, — снова повторила она, обращаясь к старейшинам, которые с интересом наблюдали за русскими.
Вдруг проскрипел старческий голос, и кто из стариков решил прервать молчание, было совершенно непонятно. Кроме того, слово, которое было произнесено, Анна совсем не поняла и потому беспомощно обернулась к Истомину, который вдруг побледнел. За него сказал все тот же молодой чеченец, который привез их сюда.
— Танец.
— Танец? — нахмурившись, переспросила Анна, — Какой танец?
— Древний танец, который на Востоке умеет танцевать каждая женщина.
Лицо говорившего не выражало ничего; ни ухмылки, ни гнева, ни даже любопытства. Казалось, он был бесстрастен, как вечные вершины гор, и так же, как и они, неумолим.
— Анна! Я прошу вас! — снова воскликнул Михаил.
— Анна Петровна, это неблагоразумно! Вы должны остановиться! — шепот Петра Истомина уже не предупреждал, он просто кричал об опасности.
Она не слышала их, и только смотрела в тот угол, где прозвучал голос высохшего, худого старика с пронизывающими черными глазами.
— Но я не на Востоке, я не умею танцевать ваших танцев. — Анна хмурилась оттого, что не понимала, что от нее требуют.
— Если ты женщина, ты сумеешь угодить, если нет — ты не сильно хочешь освободить своего мужа, — усмехнулся переводчик.
— Нет! — низкий голос Владимира упал, как меч, рассекая пространство комнаты, — Моя жена не станет здесь танцевать — спокойно сказал он и уперся глазами в Анну.
Повисла недолгая пауза, и наконец, она так же неторопливо, повернула голову к чеченцам и спросила, обратившись к старейшинам, — Я могу поговорить с мужем?
— Нет.
Анна замерла только на секунду, и тут же, выдохнув, ответила:
— Тогда я буду танцевать.
Чеченцы закивали головой, что-то обсуждая и наконец, переводчик, еле улыбаясь, обратился к Корфу:
— Твоя женщина не слишком послушна тебе, но мы разрешаем ей то, что она просит.
Он повернулся и тихо что-то произнес в открытые двери, потом сказал Анне:
— Иди к женщинам, они дадут тебе одежду.
— Анна, нельзя соглашаться! Как вы не понимаете? — Михаил изо всех сил пытался остановить ее, есаул подошел ближе, готовый оттолкнуть всякого кто посмеет приблизиться к баронессе, но она никого не слушала.
— Я иду, — сказала она и пошла вслед за молчаливой тенью женщины, что появилась в дверях комнаты.
— Вечером ты будешь танцевать. Иди, подготовься, — сказал напоследок чеченец, сверкнув белозубой улыбкой.
— Я сказал, она не будет танцевать, — произнес Владимир.
— Тогда она может ехать, а ты останешься здесь, — рассмеялся чеченец, поворачиваясь к пленнику.
— Я согласен.
— Я не согласна, — резко обернулась в дверях Анна и, упрямо посмотрев на Владимира, повторила, — Я приехала сюда, чтобы увезти тебя, и я это сделаю.
На секунду их взгляды скрестились, и Анна повторила голосом величественной королевы — Я буду танцевать, а потом вы отпустите нас; моего мужа, всех наших людей и меня.
— Анна, вы с ума сошли! Неужели не понимаете что им надо, чего они добиваются? — князь Репнин бросился к ней, но был остановлен молодым чеченским парнем из охраны.
— Анна Петровна, так нельзя! Это безумие! — вторил ему Истомин.
Но женщина уже вышла и не слышала их.

Танец был назначен на вечер, и в комнате, где должна была танцевать Анна, не присутствовали молодые воины, там остались только русские офицеры, старейшины, пленники и несколько человек из охраны горцев.
Женщины дали ей длинную рубашку и несколько огромных платков, велев закутаться в них. Но увидев, что сама она не имеет никакого представления, что надо делать со всеми этими вещами, сами стали ее готовить. В итоге, Анна почувствовала себя капустой, закутанной кое-как во множество слоев ткани. С нее сняли все, что Матрена так старательно прилаживала под ее фигуру, и оставили только самую нижнюю рубашку, корсет и панталоны. Поверх этого, натянули свою домотканую рубаху, сверху подпоясали кушаком и стали к этому кушаку прикреплять разноцветные платки, создавая, таким образом, нечто похожее на импровизированную разноцветную юбку. Еще два платка завязали на руках, наподобие крыльев, и последний платок намотали на голове, создавая нечто похожее на чадру, прикрывая половину лица. Зеркала в комнате не было, и Анна чувствовала себя совершенно нелепо. Она абсолютно не представляла, что ей делать со всем этим одеянием, и какого танца от нее ждут. Вдруг она их женщин, по-видимому, старшая из них, сказала по-русски с сильным акцентом.
— Танец… танцуй без платков.
Из всего сказанного, Анна только поняла, что ей надо будет снять эти платки, но как и зачем, не понимала. Видя ее растерянность, позвали молоденькую девушку, почти девочку, должно быть, жену какого-то воина, выкраденную у персов. Русского языка она не знала, но взяв один из платков в руки, показала, что надо делать, чтобы платок летел и трепетал, а потом скользил по руке и тихо ложился к ногам. Она подбросила платок вверх и, поймав его, закружилась на месте, укрытая этим платком. Легкая ткань развевалась, летя за ней, и танцовщица быстро-быстро перебирала ножками на месте, кружась и кружась. Анна смотрела, завороженная пластикой и гибкостью молодого тела, а девушка изгибалась и медленно тянула за собой конец платка, так что он скользил по ней и, сползая, обнажал руки. Совершенно забыв про время, Анна внимательно старалась запомнить все движения, повороты, взмахи рук и наклоны головы, но вскоре женщины позвали, и ей пришлось идти за ними в комнату, где вечер уже скрывал все краски, смешивая их с темнотой южной ночи.
На стенах и у окон зажгли несколько масляных ламп, но света от них было немного, и видимо поэтому, в комнату занесли еще два факела, которые держали воины из охраны. Не сразу она увидела в углу стариков, сидящих на полу, тесную группу хмурых офицеров оттеснили к входной двери, а оба пленника стояли за спинами горцев из охраны. Окна в комнате были закрыты ставнями, тогда как обе двери на противоположных сторонах наоборот были открыты.
— Танцуй! — услышала она приказ, и из открытой двери послышалась тягучая, неторопливая и однообразная мелодия. Музыка была странной, и Анна прислушалась, пытаясь понять, как надо двигаться под эту музыку, которая все текла и текла, медленно, как извивающая змея ползет по веткам деревьев. Играли на каком-то неизвестном духовом инструменте, и Анна старалась уловить все тонкости и нюансы этой странной музыки, которая зовом своим, приглашала последовать за собой.
— Танцуй! — повеление повторилось, и она вздрогнула, понимая, что все еще медлит. Анна закрыла глаза, представляя себе томные движение змеи, медленные и волнительные одновременно, пластичные и мягкие, обманчивые и медлительные, и вдруг поняла, почувствовала, услышала.
Тонкое запястье, скрытое белым полотном рубашки, только выглянуло из-под покрывала, и легкая ткань послушно дорисовала все, что было еще скрыто от взоров зрителей. Маленькая рука, зависла в воздухе и вдруг ожила, покачиваясь и маня, пальцы гибкими волнами рисовали в воздухе какие-то узоры, и рука вдруг взметнулась над головой и зависла, а ткань рукава, скатившись вниз, открыла белую молочную кожу и мягкий изгиб локтя. Она все еще была скрыта от взоров под непроглядной пеленой ткани, музыка перетекала из аккорда в аккорд и мелодия горной напевностью вела дальше, и Анна пошла за ней. Вторая рука, держа в своих пальцах покрывало, потянулась вслед за первой и также замерла над головой, покачивая и вибрируя от стонов музыки. Прозрачное полотно платка, расцвеченное светом факелов, на котором странными силуэтами танцевали тени, вдруг взметнулось вверх, зависло на секунду и тут же плавно стекло вниз к ногам и легло так, что изящная ножка, на секунду выскользнув из-под длинного подола, наступила на ткань. И тут же поднявшись на носочки, женщина отбежала на несколько шагов, и все взметнулось вслед за этими ножками, и вихрем полетели за ней и покрывала и тени и даже свет. Казалось, даже музыка потянулась следом за маленькой фигуркой, и остановилась, не добежав до стены. Анна замерла и снова, как прежде, рука из шелка и свет и стекающая ткань, которая то взлетала вверх, то зависла над землей, не коснувшись пола, то дрожала на сгибе другой руки, пальцы, которой переплетаясь с пальцами, писали в воздухе завораживающую вязь тайны. И наконец, второй платок мягко соскользнул вниз, и снова женщина остановилась, замерла, и снова музыка заставила ее идти дальше. Лицо Анны, как и вся фигура все еще было скрыто под платками, и не различить было, где кончается прозрачный шелк и начинается хрупкая плоть, но руки, обнаженные до локтей распахнутыми рукавами, ослепляли своей белизной и утонченной мягкостью и выбившиеся косы светлыми лентами скользили по тонкой спине, и крохотные пальцы ног изумляли своим совершенством. Фигура все еще была укутана покрывалами, но вот уже третий платок взлетел над головой женщины и затрепетал. Но и ему не суждено было просто упасть на землю, руки подхватили его, и снова подбросили. Женщина свободно перебежала и, поймав его, спряталась за ним, игриво выставив платок перед собой, давая возможность рассмотреть рисунок на ткани. Тени, что плясали на нем, отражали борьбу неукротимую, словно море, отвлекая от колдуньи, что показывала это видение, а слабый свет факелов не мог высветить женщину, и только оставлял на платке свои мазки. И наконец, подобно другим, платок упал вниз и растекся на полу разноцветной лужей. Анна обернувшись, протянув руки вперед, снова отбежала, раскинула еще одно, такое же, покрывало и снова скрылась от взглядов, укрывшись им, и вынырнула из него, как из воды, и встрепенулась так, что на миг взлетели светлые пряди волос, блеснув в свете факелов обманчиво красноватыми бликами, и закружилась, и ткань полетела за ней, и так же кружась, незаметно стекла вниз и замерла. А Анна, остановившись и покачиваясь в такт музыке, как качается послушная ветру тонкая ива, медлила, руками рисуя над головой тайну.
Никто из мужчин не помнил и не понимал, когда и сколько она сбросила своих покрывал. Глаза только и следили за руками, да всполохами света, который то мерцал, то вспыхивал, то обнимал, то бросал во тьму. И вот, наконец, она подняла последнее покрывало над головой, скрывшись под ним, и закружилась, и закачалась, и остановилась, и ткань стекла по телу женщины вниз. Анна осталась стоять в одной длинной рубашке, из-под которой выглядывали ее маленькие пальчики ног.
— Я выполнила все. Отдайте мне мужа, — сказала она твердо, в упор глядя на стариков.
"Эдельвейс"
Дорогая Элеонора, не отчаивайтесь, я вернулась и даже принесла не слишком большую, но все таки проду. У меня действительно последние месяцы выдались очень напряженными, но я ничего не забыла и потому по чуть-чуть переписывали и вычитывала свой финал. Так что... Я все же закончу эту историю, остается решить вопрос со временем и все. :D
Новое и хорошо забытое старое - 2
"Эдельвейс"
"Эдельвейс"
Его разбудил зовущий голос Зотова, который с назойливой частотой повторял его имя. Владимир вынырнул из тонкого, пронизанного болью сна, как из морока, и попытался поднять голову, все еще закованную в колодки.
— Корф, Корф, ты слышишь? — повторял Зотов и Владимир нахмурился. Где-то далеко–далеко, почти на границе сознания, звенела не то песня, не то романс, и голос, который он помнил до последних черточек, аккуратно выводил все узоры русской напевности. Это было так странно, так непривычно для этих гор, что сначала ему показалось, что это он опять сошел с ума, тоскуя по ней в своем одиноком мраке, но Зотов опять повторил:
— Ты слышишь, или это я сошел с ума?
— Я слышу, — прохрипел Владимир, напрягая изо всех сил свой слух, — это что? Песня?
— Кажется, это русская песня… — оживился Дмитрий Васильевич, — Мне кажется, я даже расслышал несколько слов.
— Русская песня? Здесь? — Корф заворочался, пристраиваясь спиной к балке.
— Это поет женщина… — помолчав и еще немного послушав, сказал Зотов, — Да, точно, женщина.
— Мы оба сошли с ума, — мрачно ответил Владимир.
— Или уже умерли, и слышим приближение ангелов, — улыбнулся Зотов.
За дверью послышались шаги и пленники замолчали.

Когда закончилась песня и Анна выдохнула, она обвела взглядом сидевших старейшин.
— Ты увидишь своего мужа, — сказал тот старик, что говорил с ней прежде.
Русские офицеры молчали, не решаясь сейчас помешать этой странной договоренности между старейшинами горцев и русской, упрямой женщиной. Был подан знак, и кто-то вышел из комнаты, Анна даже не обратила внимание на это. Спустя некоторое время ввели пленных, сначала Зотова, потом вошел Владимир.
У Анны перехватило дыхание.
Кровоподтеки на лице и изможденный вид, вызвал в ней волну удушья. Она не ожидала увидеть его таким — измученным, осунувшимся, с синяками и ссадинами, с избитыми руками и следами колодок на запястьях. В ее снах он всегда приходил к ней такой, каким она его знала — гордым, красивым человеком. Тут же она столкнулась с истощенным, грязным пленником, и только непокорные, пронзительные глаза на заросшем лице выдавали в нем того, кого она так долго искала.
Почувствовав ее изумление, его взгляд дрогнул. Сначала промелькнуло непонимание, которое тут же сменилось удивлением, потом и это чувство возросло до изумления и, наконец, он увидел ее, такой, какой она стояла сейчас здесь — невысокой, худенькой, в мужской одежде с чужого плеча и разметавшимися косами по плечам.
Он увидел ЕЕ, женщину, которая преодолела все; свой страх, все предостережения, трудную дорогу, усталость, и все-таки добралась сюда. Женщину, которая своим упорством и отвагой могла поспорить с офицерами гарнизона и гордыми чеченцами, которая разыскала его и приехала за ним.
А она смотрела на НЕГО, единственного мужчину, человека, которого любила больше и самозабвенней, чем могла выразить, который смог своей любовью сделать невозможное, и из скованной, испуганной девушки превратить ее, Анну, в свободную, смелую и сильную женщину. Она видела мужа, ради которого оставила единственного сына так далеко и так надолго.
Владимир не мог поверить, что это она. Ради чего она приехала? Неужели ради него? Ради него она стоит здесь, перед этим собранием, ради него она сейчас пела этим чужим, непонятным людям? Для чего?
Неужели же он ошибался? Неужели он мог так глубоко ошибаться и не разглядеть очевидного? Или она была так искусна, что хорошо скрывала свои чувства? Зачем?
Анна смотрела на него и не могла отвести глаз. Это был он, ее Владимир, которого она когда-то боялась и который научил ее любить, который заставил забыть все, что было в ее жизни до встречи с ним, и помнить только ЕГО. Владимир, которого она любила и без которого, как оказалось, она совсем не знала как жить.
Его дернули и отвели к стене. Анна вздрогнула.
Истомин загородил мужа от ее глаз и, что-то прошептав, задвинули ее за спину высокого атамана. Сама Анна мало понимала происходившее, будто разом разучившись слышать и понимать человеческую речь.
— Это твоя жена? — громко спросил горец Владимира.
— Да.
— Она красивая женщина, которая стоит много золота, — ухмылялся чеченец.
— Эта женщина не продается. Она знатная дама, — Тут же выступил вперед Репнин.
Владимир, который до этого смотрел только на Анну, тут же обернулся на звук голоса князя.
— Вы отпустите его? — спросил Истомин.
— Вы обещали, что если вам понравиться… — Анна обрела, наконец, способность говорить и потому, выйдя из-за спины Ильича, спроила.
Повисла пауза, за которую, как ей показалось, что могла пройти целая вечность, и наконец, старик сказал:
— Вы можете ехать.
"Эдельвейс"
После короткого приветствия, на которое чеченцы нестройно кивнули, Истомин потребовал:
— Мы хотим видеть пленных, нам необходимо удостовериться, что оба человека живы и находятся в добром здравии.
— Они живы, — вперед выступил то же человек, с которым Истомин говорил еще в лесу, и который велел у переправы завязать глаза. Очевидно, он был выбран общиной, для разговора с ними.
— Мы хотим убедиться в этом, — настаивал Петр Иванович.
— Можешь мне верить, они живы, — не меняя интонации, повторил чеченец на сносном русском языке.
— Когда мы меняли своих людей на твоих, ты сказал, что офицеров отдашь нам здесь. Мы приехали, но не видим их.
— Ты слишком много говоришь, а еще больше желаешь получить. Сначала поговорим о том, сколько ты заплатишь. — чуть усмехнувшись, ответил человек, — Сколько ты дашь за головы своих братьев?
Последний вопрос напугал Анну, и она оглянулась на есаула, что стоял по правую сторону от нее.
— Что значит головы? — прошептала она.
Тимофей Ильич неодобрительно скосил на нее глаза, но не проронил ни слова.
— Что он сказал? Почему головы? — опять повторила шепотом Анна, и Репнин обернулся, сердито взглянув на нее, отчего женщина испугалась и замолчала. Но, к сожалению, эта небольшая размолвка не укрылась от глаз местного парня в папахе, что стоял у самого входа. Он еще во дворе увидел этого невысокого казачка, который позабавил его своим почти девичьим сложением и неловкостью.
— Мы уже обговорили сумму, которую вы хотите получить за обоих. Разве что-то изменилось?
— Э-э… — усмехнувшись хитроватой улыбкой, протянул горец, — Мы договорились с тобой, что за каждого ты дашь по двадцать тысяч, но ты не сказал правды. Один из них богатый человек. Очень богатый.
— Отчего ты так решил? — удивленно подняв брови, спросил Истомин.
— В горах не бывает тайн. Мы знаем, что за одним из них приехал человек из столицы. Важный человек. Стало быть, приехал не просто так…
— Он приехал с приказом от царя, — попытался солгать поручик.
— Ложь не к лицу воину, — негромко сказал один из сидевших на полу стариков.
— Его видели раньше в Моздоке, а теперь он вернулся сюда, — пояснил говоривший с ними человек.
— Это не так…
— Может быть, он сам скажет? — усмехнулся чеченец, переведя черные глаза на Репнина.
— Ты прав, я из его семьи. — сделал шаг вперед Репнин, — И я приехал чтобы забрать его.
— Мы еще не решили, стоит ли отдавать, — уклончиво усмехался мужчина.
— Что значит, не решили?
— Сколько ты дашь за своего брата?
— Ты сказал, что хочешь по двадцать тысяч за каждого пленника. Мы согласились, — нетерпеливо перебил Истомин, — Что же еще?
— Я хочу знать, сколько ты дашь за своего живого брата?
Казалось, что он намеренно проверяет офицеров, угрожая пленникам. Разговор шел на русском, и Анна прекрасно понимала все, что говорил им этот человек, она бледнела все больше, и только данное слово держать себя в руках заставляло ее молчать сейчас.
— Что еще ты хочешь? — казалось, Михаил был совершенно спокоен, потому говорил, не меняясь в лице.
— Ты дашь за него еще двадцать тысяч.
— Но у меня нет таких денег.
— Одного вы можете получить за двадцать тысяч, второго за сорок, — повторил чеченец, не повышая голоса.
— У нас нет таких денег! — снова вступил поручик.
— Одного вы можете забрать сейчас, второй останется у нас, и мы подождем. Если ты не захочешь или не успеешь вернуться, мы избавимся от него.
— Что значит, избавитесь? — спросил Истомин, сделав шаг вперед.
— Продадим персам или убьем. Мы еще не решили. — усмехнулся чеченец.
— Ты… ты… — Истомин еле сдерживался.
— Можете забирать одного, или оставить у нас обоих, решайте быстрее. Разговор окончен. — нетерпеливо махнул рукой говоривший.
— Нет, не окончен, — попытался настоять Петр Иванович.
— Цена останется прежней, — горец сделал паузу и посмотрел в глаза поручику, — Или будет, так как я сказал, или нет. Вы можете выбирать. Только быстро.
Анна теперь стояла с краю одна, Репнин, сделав шаг вперед, открыл ее, и пока она отвлекалась на Истомина, рядом с ней оказался молодой чеченец, из тех, что сопровождали их в дом. Он с самого начала хмурился, глядя на этого странного мальчика, но когда казачок стал шёпотом задавать вопросы, крутя при этом нетерпеливо головой, бледнеть и замирать, как при сильном испуге, молодой чеченец решил проверить. Сделав два больших шага, он моментально оказался рядом с Анной и резко дернул ее шапку.
Две косы, золотыми лентами тяжело упали на плечи, а в синих глазах расплескался такой понятный и хорошо узнаваемый женский страх.
Последовавшее за этим молчание длилось всего несколько секунд, но Анне показалось, что за эти мгновения перед глазами пронеслась вся ее жизнь. Придя в себя, Репнин дернулся и оттолкнул молодого парня, загородив Анну, Тимофей Ильич лязгнул ножнами, кучка русских сплотилась плотнее.
Всеобщее молчание нарушил все тот же человек, что вел с ними разговор:
— Ты решил оскорбить нас, приведя сюда свою женщину? — спросил он.
— Это не моя женщина, — насупившись и не отводя взгляда, ответил Репнин.
— Уходите, мы не будем больше говорить.
— Это не моя женщина. Это баронесса Корф, жена пленника, — почти закричал Михаил.
— Уходите!
Вокруг поднимался возмущенный шум, старики, сидевшие до сих пор молча на своих подушках, вдруг все разом заговорили. Кто-то возмущенно тыкал в них пальцем и повторял одно и то же на своем языке, кто-то, переговариваясь с соседом, качал головой и от негодования цокал языком, кто-то просто махал на них руками, словно пытаясь выгнать. В комнате поднимался невообразимый шум и гам, и Анна, не понимая ничего, только больше разволновалась, выглядывая из-под рук Михаила Репнина и Петра Истомина. Вокруг нее высились только спины офицеров, которые превратились в сплошную стену.
— Вон! Вон! Уходите! — кричали на них со всех сторон, и мужчины стали оттенять ее к выходу, только, вдруг изловчившись, она выскользнула из-под руки князя и выбежала вперед.
— Нет! Прошу вас, нет! — тяжело дыша и не зная на кого смотреть, женщина переводила глаза со стариков на того, который вел с ними переговоры, — Я… мы не хотели вас обидеть, просто я… я хотела увидеть своего мужа.
— Забери свою женщину и уходи! — закричал чеченец, обращаясь к Истомину.
— Выслушайте меня! — настаивала Анна.
— Скажите своей женщине, замолчать! — громко возмутился один из старцев.
— Анна! Анна Петровна, прошу вас, — поймав ее за руку, потянул Михаил.
— Она приехала сюда, чтобы увидеть своего мужа, — Истомин пытался отвлечь внимание на себя, загораживая собой Анну.
— Уходите! Заберите ее, и уходите! Все уходите!
— Анна Петровна… — шепотом, пытался вразумить ее Петр.
— Анна! — кричал Михаил, стараясь увлечь за собой, упирающуюся женщину.
— Нет! пожалуйста! Нет! — в отчаянии отбивалась от рук Репнина Анна, не слушая ни его, ни Истомина, — Прошу вас!
Вдруг во всем этом гомоне и криках наступило молчание, словно кто-кто выключил звук. У стены поднялся на ноги один старик и все повернули голову к нему. Он вдруг спросил:
— Что ты хочешь, женщина?
— Я хочу… — остановилась Анна и посмотрела на него, — Я прошу вас вернуть мне моего мужа.
— Ты за этим сюда приехала?
— Да.
— Тогда ты должна понимать, что мы не можем отдать его, ничего не взяв взамен, — негромко продолжил старик.
— У меня есть десять тысяч рублей, — она выдернула свою руку у Репнина и подошла ближе, — Но больше у меня ничего нет.
— Этого мало, — ответил старик.
Анна помолчала и, не сводя своих упрямых глаз со старика, негромко спросила:
— Чего еще вы хотите?
— Ты смелая женщина, — старик усмехнулся и продолжил, — и красивая. Понимаешь ли ты это?
— Говорите, что еще я должна сделать, чтобы вы отпустили моего мужа, — упрямству этой женщины можно было только позавидовать.
Пауза длилась недолго, и наконец, старик спросил:
— Что ты умеешь?
— Ничего. — мрачно ответила Анна, не собираясь им нравиться, — Я не умею ни шить, ни готовить. Я плохая служанка.
— Это неважно. Ты умеешь петь? Танцевать?
— Я немного пою, но… не думаю, что вам может это понравиться.
Старик улыбнулся и обвел взглядом своих соплеменников.
— Ты споешь нам, и мы сами решим нравиться нам или нет. Мы отпустим твоего мужа, если нам понравится.
— Вы отпустите Владимира? — недоверчиво перепросила Анна.
— Отпустим, — согласно кивнул головой старик и опустился на свое место, — Если твоя песня нам понравятся, ты получишь то, что просишь.
— Анна Петровна, вы сошли с ума! — зашептал Истомин.
— Анна, остановись, — подхватил Репнин.
— Я прошу вас, господа, — остановила их Анна, и сделал еще шаг вперед, выходя в центр комнаты.
Наступила тишина и Анна обвела взглядом всех присутствующих. Бледные офицеры молчали, уперев в нее тяжелые взгляды, старейшины сидели с непроницаемыми лицами.
— Я исполню русскую песню, к сожалению, я не знаю вашего языка… — она еще раз взглянула на человека, который говорил с ними. Теперь он, скрестив руки на груди, замер у двери. Анна вздохнула и закрыла глаза. Сейчас стоило сосредоточиться, она не должна ни о чем больше думать, кроме как о песне. Вдохнув воздуха, она негромко начала:
Ой, ты, степь широкая,
Степь раздольная,
Широко ты, матушка,
Протянулася.

Ой, да не степной орел
Подымается,
То донской казак
Разгуляется.

С каждой строкой, голос все больше заполнял комнату и через открытые двери выливался во двор, и там, не найдя препятствий, стал выплескиваться через забор прямо на улицу. Люди останавливались, прислушиваясь к странным звукам, и замирали, понимая, что это раздается, необычная для этих мест, песня. Голос звенел высоко и чисто, так, что порой щемило сердце от совершенной гармонии звуков.
Анна больше не смотрела на людей, полностью, отдаваясь песне. Ее глаза все еще были закрыты, отгораживая ее от десятка глаз тех, кто придирчиво выносил свой вердикт. Она не хотела сейчас помнить, о них, сейчас она хотела помнить только о нем, о своем Владимире, который, быть может, сейчас рядом, и быть может, слышит ее.
Новое и хорошо забытое старое - 2
"Эдельвейс"
"Эдельвейс"
В лесу их ждали всадники на тонконогих кабардинских конях. Подъехав к ним, Истомин несколько минут о чем-то негромко говорил. Анна не слышала их разговора, и с любопытством стала рассматривать людей, что ожидали их. Это была небольшая группа из семи человек, некоторые из них в таких же, как и Анна, лохматых папахах, скрывающих половину лиц, в бешметах и различных кафтанах, скорее напоминающих заношенные халаты, кое-как перевязанные кушаками. Люди поправляли кинжалы, за своими поясами, удерживали коней и угрюмо смотрели на русских. Почти все из них были молоды, и лишь двое средних лет, с одним из которых говорил Истомин.
Их беседа закончилась быстро, и все тронули коней, легко перейдя в галоп. Анна тут же вцепилась в поводья, подобравшись в седле, с тоской, приготовившись к долгой скачке. Но ехали они сравнительно недолго, во всяком случае, подъехав к речке, на переправе, они остановились. Чеченец, с которым говорил Истомин, что-то сказал, и достал черные повязки, которые следовало повязать на глаза русским. Прошло еще немного времени, и Анна по слуху стала различать разные звуки, говорившие о том, что узкая и мелкая речка осталась позади, и они приближаются к какому-то селению; небольшому аулу или селу. То там, то здесь раздавались детские голоса, блеяли козы, вдалеке стучала наковальня, где-то бил кнут и доносился затейливый свист пастуха, подзывающего свою собаку.
Их остановили и, велев снять повязки, спешились. Анна стянула повязку и огляделась. Они находились на просторном дворе, за их спиной был забор, сложенный из камня, и широкие деревянные ворота, которые поспешно закрывали, а прямо перед ними длинный, низкий дом с открытыми настежь дверями. Мужчины ловко спрыгивали с коней, и она на мгновение растерялась, ей всего несколько раз приходилось так спешиваться; перекидывать ногу через лошадь и прыгать, и она не слишком хорошо усвоила, как это надо делать. Она собралась с духом, стянула рукавицу, и крепче удерживаясь пальцами и попробовала повторить, но вышло не слишком хорошо, и вместо того, чтобы лихо спрыгнуть, она неуклюже заскользила по корпусу лошади вниз. Ей очень хотелось думать, что никто из мужчин не видел этого конфуза, но она ошиблась, молодой чеченец пристально рассматривал ее руки из-под своей лохматой шапки.
Их проводили в дом, и они оказались посередине просторной комнаты, в которой почти совсем не было мебели, огромный ковер на полу, а на стенах развешено всякого рода холодное оружие, от небольших кинжалов до длинных шашек. Под всем этим великолепием на ковре были навалены разноцветные подушки совершенно разных размеров, на которых восседали около двух десятков различных людей, перед ними стоял невысокий чайный столик, а в углах комнаты большие сундуки, прикрытые домоткаными коврами. В большинстве своем это были уже пожилые мужчины, но были и такие, почтенные старцы, что Анна только успела удивиться, пока ее не оттеснили к стене Репнин и Тимофей Ильич, закрыв своими спинами.

Их было всего пятеро, Истомин, Репнин, есаул Тимофей Ильич, и два казака, одним из которых была переодетая Анна. Истомин взял на себя все переговоры с той стороной, он неплохо знал чеченский и ингушский языки, но с персидским дело обстояло гораздо хуже, Истомин на нем почти не говорил, хотя многое понимал. Михаил представлял интересы семьи Долгоруких, выступал человеком, который привез деньги, а Тимофей Ильич с казаками представляли собой охрану всей небольшой делегации.

Она потратила полдня в кабинете полковника, убеждая и самого Попова и недоверчивого Фролова и Истомина в необходимости ее присутствия в этом миссии. Она приводила какие-то не слишком убедительные доводы, спорила, доказывала, и в конце концов, просто расплакалась. Она клялась, что в казачьей одежде ее никто не узнает, и что единственное, что она хочет это просто увидеть мужа.
— Анна Петровна, вы и так увидите Владимира Ивановича, как только ребята привезут его сюда, – успокаивая, полковник подал ей воды, — Но ваша идея невозможна. Это исключено!
— Нет! – расплакалась Анна, — Его могут не отпустить, или еще что-нибудь ужасное случиться! Ведь может произойти все что угодно, и я опять его не увижу.
Фролов переглянулся с Репниным и тяжело вздохнул. Михаил наклонился к Анне и подал ей платок, — А если что-нибудь ужасное случится с вами? Вы подумали об этом? Что мы скажем Владимиру? И что я скажу вашему сыну, Лизе, Петру Михайловичу?
— Но, Миша, что вы говорите!
Истомин подошел ближе и присел перед Анной.
— Анне Петровна, я не стану вам запрещать, и утешать тоже не стану, я просто скажу, что для того, чтобы забрать вашего мужа, мы будем скакать на лошадях несколько часов. Будет жарко, воды будет мало, остановиться и отдохнуть у нас тоже не получиться. Потом нас встретят чеченцы и мы поедем к ним, а это, как вы понимаете, не к тетке на блины... мы и есаула с казаками-то берем не для простой прогулки.
— Я отлично держусь в седле, – подняла голову она и упрямо взглянула на мужчин.
— В дамском седле, как я понимаю, – недоверчиво хмыкнул Фролов.
Анна вспыхнула и вскочила со стула.
— Я докажу вам, Сергей Петрович, держу пари, что к завтрашнему дню выучусь ездить по-мужски не хуже вашего есаула! И еще, господа, – она подняла лицо и обвела всех упрямым, холодным взглядом, — Если завтра же я не смогу переубедить вас, можете смело отправлять меня домой, как самую глупую и самодовольную женщину в мире.
Она направилась к двери и на пороге обернулась, — Как вы не понимаете, господа, я научусь всему чему угодно: курить, стрелять, ездить по-мужски, лишь бы вытащить его оттуда, – грустно сказала она и вышла.
Офицеры, провожая ее глазами, молчали.

Ее приготовления заняли весь вечер и почти всю ночь. Пока Матрена перешивала старую черкеску, Анну, одетую в солдатские шаровары, гонял по леваде Ильич. В мужском седле у нее болели ноги, бедра сводило судорогой, но к концу пятого часа тренировки, еле сползая с коня, Анна была горда; она выучилась не только приличному кентеру, но и сумела взять достаточно быстрый галоп.
К вечеру следующего дня, она, одетая в черкеску и папаху, скакала перед полковником и его офицерами. Анна не морщилась и не стонала, хотя тело ныло от непривычной позы. Она ликовала, видя одобрение в глазах Ильича. В итоге Анна получила одобрение не только есаула и Репнина, но и Истомина.
Чтобы скрыть маленькие, хрупкие руки, ей выдали рукавицы, чтобы спрятать светлые волосы и тонкую шею, нашли огромную белую папаху, которая съезжала на глаза и была жутко неудобной. Хуже всего дело обстояло с сапогами, на женскую ножку не подходили ни одни сапоги в гарнизоне. В итоге, намотав не один слой материи, и укрепив все это шерстяными носками, надели самые маленькие сапоги, какие только нашли. Голенище затянули ремнями и все это спрятали по походные рейтузы, натянув штрипки на каблук. Приготовления были завершены.
"Эдельвейс"
Нет, уже не далеко. ... Почти скоро.
Новое и хорошо забытое старое - 2
"Эдельвейс"
"Эдельвейс"
Солнце палило нещадно, но здесь, внизу, было относительно прохладно, и Анна подняла глаза на горы, стенами, возвышающимися с обеих сторон над узким ущельем по дну, которого бежала узкая, горная речка. Лошадь под ней шла ровным шагом и женщина взглянула на спины мужчин, что ехали впереди. Истомина, похоже, нисколько не утомила их многочасовая поездка, тогда как Шубин был изрядно измучен. О своих неудобствах она предпочитала не вспоминать. Мужская казачья черкеска* из грубого черного сукна, раздобытая в лагере и кое-как прилаженная по ее росту умелой Матреной всего за одну ночь, была не слишком удобной одеждой для молодой женщины. А в лохматой кавказской папахе, надвинутой почти на брови и призванной скрыть светлые косы и тонкую шею, было жарко, к тому же длинная шерсть то и дело лезла в глаза, и прилипала к вспотевшему лицу. Но, не смотря на все неудобства, жаловаться Анна себе не позволяла, ведь ее и так не собирались брать в это предприятие и то, что сейчас она едет вместе с ними ­— огромная удача. Она вздохнула и нетерпеливо дернула поводья, стараясь скорее нагнать группу офицеров.
Ее путешествие сюда, на Кавказ, назвать приятным было сложно. Но, преодолев, казалось, все возможные препятствия, Анна добилась своего, хотя дорога ее растянулось на долгих два месяца. Петр Михайлович настоял, чтобы до Тамбова он лично сопровождал свою старшую дочь. В городе оставив ее в Вознесенском монастыре на попечении матушки–настоятельницы, князь отбыл назад, готовиться к свадьбе Лизы.
Михаил Александрович Репнин после оглашения помолвки с княжной Лизаветой Петровной, еще в апреле, сразу же уехал вместе с господином Шубиным в Моздок, а выполнив поручение Штаба, на правах жениха младшей сестры мог забрать Анну из монастыря в Тамбове с тем, чтобы сопроводить ее в крепость, где располагался полк Владимира. Помимо сопровождающих ее родственников с Анной ехали еще Матрена и Григорий.
В начале лета они оказались на месте, и Анна не поверила увиденному. В ее представление при слове «крепость» перед глазами должна была возникать картинка средневекового замка с высокими башнями, неприступными стенами и подвесным мостом, но ничего похожего в этой крепости, гордо носящей название "Грозная"**, не было в помине. Построенная на открытой местности еще генералом Ермоловым***, это строение представляло собой правильный шестиугольник, каждый угол которого выдавался вперед бастионом с амбразурами для двух орудий. Валы крепости были земляные, укрепленные палисадами, а внутри располагались помещения для хранения оружия и боеприпасов, казармы и караульные. Все постройки были одноэтажными, с плоскими крышами и маленькими окнами со ставнями. Двор был заставлен телегами, то там, то здесь валялись мешки, корзины и прочий хозяйственный скарб.
Появление дамы в их, не слишком роскошном, пристанище офицеры встретили настороженно, а узнав, что женщина приехала с выкупом за мужа и вовсе нахмурились. Дело в том, что еще Алексей Петрович Ермолов, первый генерал крепости, был жестким противником вообще любых выкупов. Позиция Ермолова была просто и понятна, и надо сказать, вполне действенна. "Если платишь — значит, боишься" – говорил генерал, а противника бояться русские солдаты право иметь не должны. Анне рассказали, что еще лет двадцать назад по дороге в Кизляр был похищен некий майор.**** Чеченцы, не разобравшись в офицерских отличиях, приняли майора за лицо особой государственной важности, и на радостях потребовали выкуп — десять арб серебряной монеты. Российское командование просто не знало, как реагировать на такую запредельную цену. Пока думали, как раздобыть деньги, на Северном Кавказе появился Ермолов. И первое, что он сделал — платить выкуп запретил. А вместо уплаты приказал посадить в крепость всех кумыкских князей и владельцев, через земли которых провезли русского офицера, и объявил, что, если не найдут способа освободить майора, он всех повесит. Арестованные князья сразу же договорились снизить выкуп до десяти тысяч рублей, но Ермолов и тогда платить отказался.
— И что же? – спросила Анна, — Бедного майора так и не удалось освободить?
— Да нет, что вы? – усмехнулся Истомин, пыхнув в сторону трубкой, — Освободили без выкупа. Но с тех пор у нас, в Грозной, все знают — выкуп – последнее дело.
Они разговаривали во дворе. Истомин первым встретил их карету, помог Анне выйти, и занял даму, пока Репнин говорил с Фроловым о цели их визита.
— Но нельзя же просто так оставить человека в плену! – воскликнула женщина.
— Конечно, нет. Мы уже несколько месяцев разыскиваем их, взяли в плен нескольких чеченских воинов и одного приближенного к Раджибиль–Магоме, это член Совета Шамиля, – пояснил он, — Но все осложняется тем, что никто из местных не берется быть проводником. Бояться мести.

Капитан Фролов не слишком восторженно отнесся к новости о приезде в его крепость баронессы Корф. Он принял Анну у себя в кабинете, нахмурив брови. Весь его облик выражал крайне скептическое отношение к этому странному визиту молодой дамы.
— Присаживайтесь, Ваше Сиятельство, – отпуская ее руку, произнес он, и указал на стул возле его стола.
Анна села, и нетерпеливо сжала на коленях кулачки, приготовясь выслушать все, что скажет ей этот не слишком радушный капитан.
— Видите ли, Анна Петровна, – начал он и сел напротив, — ваш визит сюда несколько… неожидан. И я, признаться, не знаю, чем я могу быть полезен вам, право же…
— Простите, – встрепенулась Анна, не дослушав до конца, — Но это я думала, что смогу быть вам полезной. В конце концов, я приехала, чтобы помочь освободить из плена офицеров, офицеров, присягавших Его Величеству.
Она намеренно сделала паузу, уточнив, кому именно присягал ее муж и, не дождавшись ответа, продолжила:
— Но, как я понимаю, вы вовсе не собираетесь что-либо предпринимать по этому поводу, – Анна нетерпеливо поднялась со стула, — Мне уже рассказали, что вы придерживаетесь той же позиции, что и генерал Ермолов. То есть, то, что русские офицеры, подданные Его Величества, терпят в плену всякие лишения, могут подвигнуться вас на отчаянные действия по принуждению горцев, но вот выкупить их вы не позволите. Ведь так?
— Наши дела обстоят намного хуже, чем вы себе можете представить, – сурово кивнул головой Фролов, — И, разумеется, ваши деньги здесь мало что могут изменить. Поэтому, лучшее, что я могу вам посоветовать, это сегодня же перебраться в Кисловодскую Слободу*****. Слобода хорошо защищена, в отличие от нашей крепости, которую противник атакует с завидной регулярностью.
Анна выдохнула, стараясь остыть. Она понимала, что рассердила этого капитана уже своим приездом сюда, но и вернуться она уже не могла. Женщина наклонила голову и молчала, пока Фролов недовольно смотрел на нее.
— Вы просто не отдаете себе отчета, какой опасности вы себя подвергаете, уже тем простым фактом, что находитесь здесь, – негромко сказал капитан и, помолчав, добавил, — Я уже не говорю, какому риску подвергаются все мои люди.
— Простите меня, – тихо сказала Анна, — Простите мою самонадеянность и то, что я так бесцеремонно, не заботясь ни о чем, своим визитом подвергла ваших людей опасности, но я прошу, поймите меня! – она уже не сдерживала слез, — Я просто не в состоянии находиться в неведении. Помогите мне, – она умоляюще подняла на него глаза, — помогите мне, ради Всего Святого… – совсем расплакалась Анна.
— Успокойтесь, прошу вас, – испугавшись женских слез, пробормотал Фролов, видя, как она вытащила свой платок и теперь пытается вытереть слезы. — Я вам все расскажу, и вы сами все поймете. Мы, к моему огромному сожалению, почти ничего не можем. Ребята сделали несколько попыток, но все их вылазки ни к чему не привели. У нас нет проводников в горах, и я боюсь просто потерять своих людей. Уже несколько солдат не вернулись из этих неоправданно рискованных операций.
— Но что же делать? Мой муж…
— И не он один! – остановил ее капитан.
Он прошел к окну и тихо продолжил:
— Я не могу, не имею права действовать. Императорский запрет, который недавно поступил, запрещает любые прямые столкновения с горцами на весь этот год.
Это было правдой. Весной пять сотен чеченских воинов под началом имама Шамиля ушли в поход в Дагестан. Воспользовавшись их отсутствием, генерал Граббе с батальонами пехоты, ротой сапёров, казаками и пушками выступил по направлению к столице Имамата Дарго. Десятитысячному царскому отряду противостояло полторы тысячи ичкеринских чеченцев. Остановленный ожесточённым сопротивлением, отряд Граббе начал отступление. Царские войска были разбиты, потеряв в бою более полусотни офицеров и почти две тысячи солдат. Под впечатлением этой неудачи, царь подписал указ, запрещавший на текущий год всякие столкновения и экспедиции.
— Поручик Зотов, а теперь еще и четыре солдата тоже в плену. Выкуп за простых солдат, разумеется, никто не требовал, и единственной перспективой их будущности может стать только рабство за морем. Хотя за Зотова и пришло письмо.
— И? Что вы думаете предпринять? – Анна вопросительно смотрела на Фролова.
— Не могу сейчас с точностью сказать, но советника Раджибиля у нас забрали в Моздок, там его будут содержать под усиленной охраной. Сейчас у нас в крепости только простые чеченцы, которых мы взяли в плен, и которых держим на случай обмена, если вдруг такой подвернется.
­— Да! Конечно, их можно было бы обменять на солдат, – встрепенулась Анна.
— Но если делать предложение, мы должны иметь более серьезные основания. За Зотова недавно пришли деньги, но… – тяжело вздохнул Фролов, — всего две тысяч. Этого мало, даже для того, чтобы просто выходить на переговоры с чеченцами.
— Пятьдесят тысяч. Я привезла пятьдесят тысяч! – почти радостно выдохнула она, — Этого же должно быть достаточно хотя бы для начала переговоров?


* — русское название верхней мужской одежды, кафтана, которая была распространена в обиходе фактически у всех народов Юга России и Кавказа.
** — ныне город Грозный.
*** — http://www.aif.ru/society/history/krepost_russkogo_duha_kak_general_ermolov_osnoval_groznyy
**** — реальная история.( https://alekseevich56.livejournal.com/86109.html )
***** — http://www.etoretro.ru/pic59729.htm
"Эдельвейс"
Ну да, учитель... (вздох грустный и обреченный) истории... (совсем голова поникла)
Вот, не знаю, Верочка, как у вас, а у меня учебный год, как беременность... длиться 9 месяцев, а тошнить начинает на второй неделе. (это шутка юмора у нас такая) Я вас, кстати, поздравляю с грядущим... Сил вам, терпения, и радости, все таки мы с вами работаем во благо всей страны. :sm34:
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 ... 89 След.
Ссылки на произведения наших авторов
Сайт создан и поддерживается на благотвортельных началах Echo-Group